— Смешные, — согласился я. — Только про это место я крестному всё равно скажу. Пусть знает, где они глубину мерили.

Мы двинулись дальше. Впереди из-за поворота показались первые крыши Лончаково.

Доведя Сашу до подворья бабки Серафимы, я передал её с рук на руки Анне Григорьевне. Та встретила нас, всплеснула руками, но лишних вопросов при Саше задавать не стала, только обняла девушку за плечи и увела в дом.

А я направился к крестному, которого застал на крыльце правления.

— Вернулся, — сказал он и окинул меня быстрым взглядом. — Как там дела?

— Спокойно, Степан Анисимович. Подворье заперли. Наши лончаковские телеграфную линию чинят, в трёх местах порублено. Ещё у Уссури видел китайцев-отходников. Глубину мерили, сказали, что сети ставить хотят. Но глянуть бы: странными они мне показались.

— Людей Ли? — крестный прищурился.

— Похоже на то.

— Скажу Огороднику, он казаков отправит проверить. А теперь слушай. Деда Семёна пока в холодном амбаре положили. Он хоть старой веры был, но вроде как наш, станичный. Атаман распорядился схоронить его по-людски. Дуй к Апанасу, он вызвался домовину сколотить. Саня Меренский там уже помогает, и ты подсоби.

Я кивнул и быстрым шагом направился к реке.

В сарае у плотника пахло свежеструганным деревом и дёгтем. Апанас Михалыч склонился над толстыми досками. Саня Меренский, сопя, орудовал пилой.

— Бог в помощь, — сказал я, скидывая чекмень. — Степан Анисимович меня в помощь прислал.

— Добре, Андрей, а то, — заговорил Апанас, сметая стружку с верстака. — Староверы народ строгих правил, им обычная домовина не годится.

— А в чём разница-то, дядька Апанас?

— В гвоздях, паря. Ни единого железного гвоздя в домовине быть не должно.

Плотник взял деревянный колышек и забил его обухом в заранее просверленное отверстие.

— Они мыслят: Христа гвоздями к кресту прибили, железом мучили, а стало быть, человеку с железом в землю ложиться негоже. Только деревянные шипы да клинья дозволяются. Я уж не раз такое делал. Раньше-то кержаков по заимкам много жило. Почитай, Семён Петрович последним в нашей округе оставался.

Работа спорилась. Мы с Саней подгоняли доски, Апанас стягивал их деревянными шипами. На крышке он вырезал старообрядческий погребальный крест. От станичников долетали новости: Акулина Никитична и бабка Серафима вызвались читать Псалтырь, где-то в сундуках раздобыли старую дониконовскую книгу.

Атаман Огородник выделил из станичной кассы денег и нанял китайцев-отходников помочь с могилой. Копали её на холмике примерно в полутора верстах от станицы. Видал я его: там ещё молодая берёзка растёт.

Вечером, когда стемнело, я не выдержал. Ноги сами понесли к подворью бабки Серафимы.

У калитки меня встретила Анна Григорьевна.

— Здравствуй, Андрей. Не спится? — тихо спросила она.

— Как там Александра?

Анна Григорьевна вздохнула.

— Спит. Я её травами напоила, пустырником да мятой. То сидит спокойно, в одну точку смотрит, а потом горюет… Тяжело ей, Андрей. А завтра, на похоронах, и совсем худо может быть. Пережить это надо, что уж тут. Только время лечит, да и то не сразу. По себе то знаю.

— Ты ступай-ка, Андрей, сам отдохни. А утром приходи, вместе поведём её прощаться с дедушкой.

Я кивнул, поблагодарил Анну Григорьевну и пошёл домой.

Заснуть долго не мог. Мысли всё крутились вокруг Саши. Завтра она схоронит деда. А дальше? Родни нет. Изба разграблена. Кто отпустит девку туда жить одну? Может, останется у Анны Григорьевны. Бабка Серафима добрая, Анна заботливая, но всё же чужие люди.

Я ворочался, сбивая валик подушки. Заснул только под утро.

Спозаранку, немного перекусив кашей, я оделся и побежал к Анне Григорьевне.

Они уже собирались выходить. Саша была в чёрном: длинная юбка, тёмная кофта, глухой платок низко надвинут на лоб. В таком одеянии она казалась ещё меньше и стройнее. Анна Григорьевна поддерживала её под руку.

Дорога до полянки, где решили хоронить Сашиного дедушку, тянулась очень уж долго.

Похороны были немноголюдными. Пришли несколько лончаковских старух, Степан Анисимович, кузнец Архип да пара казаков-соседей. Акулина Никитична читала по старой книге. Из церковнославянских слов я понимал дай Бог половину.

Архип и Степан Анисимович подвели под домовину верёвки.

— Тихо, братцы, — шёпотом сказал кузнец. — Пущайте помалу.

Домовина легла в землю без стука, только верёвки скрипнули.

Поминки провели у Анны Григорьевны. В небольшую горницу набилось человек семь. Посидели недолго, скромно. Помянули Семёна Петровича, поблагодарили хозяек и разошлись.

Проснулся я позже обычного. Никто не поднимал, а молодой организм, видать, сам отмерил положенное. Солнце уже поднялось над Уссури, Степан Анисимович ушёл в правление.

Я вышел на крыльцо. У бани кипела работа. Олег командовал двумя китайцами, которых нанял крестный. Манзы ловко перемещались по стропилам, а братец подавал им снизу широкие пласты коры.

Заметив меня, Олег отложил очередную пластину и расплылся в улыбке:

— Здорово ночевали, братец!

— Слава Богу, Олег, — отозвался я.

— Давай умывайся, снедай да собирайся. Скоро на станичную площадь идти надо. Сегодня на рассвете лошадиный ремонт привезли. Сходим, посмотрим, кому по жребию в этот раз свезёт.

Я быстро ополоснул лицо студёной водой, перекусил оставленным на столе хлебом с молоком и, накинув чекмень, вышел к Олегу. Мы быстрым шагом направились к центру Лончаково.

На площади перед станичным правлением вовсю гудел народ, казаки обсуждали последние новости.

На крыльцо вынесли крепкий дубовый стол. Появился писарь с кипой бумаг и чернильницей, а следом вышел Денис Иванович. Шум на площади стих.

Атаман окинул станичников взглядом, поправил ремень и заговорил громко:

— Здорово, казаки! По нашей заявке наконец-то прибыл лошадиный ремонт. Коней пока сгрузили в станичную конюшню. Бумага о распределении у меня. Вскрывать буду при вас, чтоб без недомолвок и пересудов.

Денис Иванович взял со стола плотный пакет, сломал сургуч, развернул и, прокашлявшись, начал зачитывать:

— Жеребец гнедой, на левом бедре тавро «АКВ» восемьдесят седьмого года. Направляется для нужд пикета для почтовой гоньбы. Кузьмич! — Огородник нашёл глазами старого казака. — Подойди к писарю, распишись. Примешь коня под свой догляд.

Пока Кузьмич, улыбаясь, выводил свою подпись, атаман продолжил:

— Мерин саврасый, рабочий. Тавро на крупе: «АКВ» и сороковой номер по войсковой описи стоит. Отрядить его Медведовским для пахотных работ. Ссуда будет на два года, согласно приговору схода!

Из толпы вышел отец Митьки Медведовского, Павел Никанорович.

— Теперь по жребию, — Огородник взял следующий лист. — Кобыла каурая, под седло, трёхлетка. Тавро тоже амурское, к строевой службе годная. Писарь, тяни ярлык.

Писарь, отвернувшись, достал из деревянного короба свёрнутую бумажку.

— Семья Найденовых! — объявил он.

— Да как же ж, батюшки⁈ — взвизгнула упитанная вдова Овсянникова Наталья, проталкиваясь к столу. — Опять Найденовым свезло⁈ Денис Иванович, сколько ж можно ждать? Уже год обещаете хоть какую лошадёнку выделить! Как нам жить-то? По соседям каждый раз клянчить?

По толпе пошёл гул. Кто-то Наталью поддерживал, кто-то призывал к порядку.

Огородник грохнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула.

— Цыц, Наталья Александровна! Не на базаре, чай! — рявкнул он. — Думаешь, одной тебе надо? Казаков хватает, а ремонт с Одессы идёт медленно. В первую очередь строевых коней везут, для охраны границы. Вон, сказывают, под Никольск-Уссурийским, в Галенках, уже место приглядывают: государственный конезавод строить будут. А пока потерпеть придётся, и до тебя очередь дойдёт.

Наталья отступила обратно в толпу. Атаман перевёл дух и взял последний лист. Взгляд его пробежал по строчкам, и Огородник вдруг замялся, сдвинув брови.