Как раз началась Троицкая вечерня с особыми коленопреклоненными молитвами, которую служили сразу после литургии. Батюшка Филарет в зеленых ризах затянул первую молитву, и станичники опустились на колени.

После службы на залитой солнцем площади уже вовсю шумели гулянья.

Купцы из Хабаровки развернули длинные ряды. На прилавках пестрели отрезы чесучи и ситца, рядом лежали топоры, пилы, подковы, домашняя утварь. Из-за соседних прилавков тянуло запахом свежей выпечки.

Под дубами звенела гармонь-тальянка, козловские девчата водили хоровод. На другом краю площади молодежь затеяла забавы: сбруя звенела, казачата гоняли коней, а прямо перед нами собрался плотный круг зрителей. Оттуда доносились азартные крики.

— А ну глянем, чего там? — кивнул Прохор, поправляя ремень.

Сашке с крестным по статусу полагалось держаться степенно. Они остались у тарантаса, а мы втроем протиснулись сквозь толпу.

В кругу шли перетяжки. Двое садились друг напротив друга, упирались ступнями в дубовую доску, брались за крепкую березовую палку и по команде тянули. Кто кого оторвет от земли или заставит выпустить палку, тот и победил.

Сейчас развлекался здоровенный казак со шрамом на скуле. Он легко перекинул очередного соперника через доску и победно глянул на толпу.

— Ну, кто еще рискнет? Или уже перевелись охочие? — крикнул он, утирая пот с лица. — О, никак лончаковские пожаловали! Чего жметесь, гости дорогие?

Друзья за его спиной загоготали.

Прохор дернулся вперед, но я положил руку ему на плечо, остановив Мельникова.

— Обожди, дай сначала я попробую.

Я скинул чекмень, отдал Илюхе Бортеньеву и остался в одной рубахе. Шагнул в круг. Козловский здоровяк ухмыльнулся, оценив мою сухую фигуру.

Мы уселись на землю, уперев подошвы в доску. Я перехватил гладкую палку. Толстые, как сардельки, пальцы здоровяка легли рядом.

— Держись, лончаковец, да гляди не порвись, — хохотнул он.

— Давай, потяг! — крикнул судья из стариков.

Козловский рванул сразу, со всей дури, рассчитывая выдернуть меня первым рывком. Я не стал тянуть на себя. Чуть подался вперед, дал слабину и в ту же секунду резко откинулся назад, включая ноги и спину.

Здоровяк потерял равновесие, дернулся, а встречный рывок вырвал его с места. Он нелепо кувыркнулся через голову, подняв пыль.

Лончаковские взвыли от радости. Козловские притихли.

Я поднялся, отряхнул шаровары и протянул руку здоровяку. Тот, красный как рак, руку проигнорировал, вскочил сам и сплюнул в сторону.

— А ну, дай я! — в круг шагнул еще один местный, шире первого в плечах, настоящий медведь.

Я собирался сесть снова, но меня отодвинула крепкая рука. Прохор Мельников скинул чекмень и шагнул к доске. Обернулся ко мне и подмигнул.

Они уселись. Сцепились руками в палку.

— Потяг!

Тут уже никаких хитростей не было. Тянули на силу. Два молодых быка уперлись ногами в доску так, что она затрещала. Мышцы на руках Прохора вздулись, лицо побагровело, на шее проступили жилы. Козловский хрипел, пытаясь перетянуть его на себя, но Прохор сидел как вкопанный.

Секунда, другая, еще. Прохор с глухим рыком начал медленно отгибаться назад. Козловский медведь заскрежетал зубами, спина дрогнула, руки ослабли. Он выпустил палку.

В толпе раздался восхищенный свист. Прохор тяжело поднялся, бросил палку и протянул руку поверженному сопернику. Тот, к его чести, ухватился и встал.

Мельников также забрал свой чекмень из рук Илюхи.

— Годится, старшой, — выдохнул он, утирая пот.

Мы уже собирались уходить к своим, как путь преградила тройка местных парней. Среди них был тот самый первый, со шрамом, которого я перекинул через доску.

— Ловкие вы, лончаковские, на площади-то, — процедил он. — Только мы вас приметили. К Агафоновым, небось, свататься намылились? За Любкой?

— А хоть бы и к Агафоновым, — спокойно ответил я. — Тебе какая печаль?

— Печаль такая, что Любка нам не чужая. Я ей брат двоюродный. Просто так мы свою девку вам не отдадим. Поглядим, каковы вы будете, когда до дела дойдет. Готовьте спины, пришлые. Попотеть им сегодня придется знатно.

— Попотеем, не сахарные. Главное, чтобы вы лавки своими спинами не продавили, когда мы вас двигать будем. Бывайте, хозяева.

Я аккуратно отодвинул его плечом, и мы втроем прошли сквозь расступившуюся толпу.

— Слышал? — тихо спросил Прохор, когда мы отошли. — Братья ее это. Ждать нас там будут.

— Слышал, — кивнул я, надевая чекмень. — Значит, не дадим им скучать.

До Агафоновых дошли быстро. Над резными воротами их двора красовались березовые ветви. Возле коновязи уже стоял наш тарантас.

Степан Анисимович, расправил парадный чекмень, бережно принял из рук Пелагеи Александровны каравай на вышитом рушнике. Сашка Меренский, бледный как полотно, судорожно выдохнул.

— Ну, с Богом, — негромко произнес крестный.

Они втроем поднялись на высокое крыльцо и скрылись за тяжелой дубовой дверью.

Для нас началось томительное время. Мы с Илюхой и Прохором остались у забора. Вокруг двора собиралась местная молодежь. Козловские парни перешептывались и бросали на нас оценивающие взгляды.

— Гляди, Андрюха, пасут нас, — вполголоса процедил Илюха Бортеньев.

— Пущай пасут, — ответил я. — Мы гости. Стоим смирно, в занозу не лезем.

Время тянулось. Я пытался уловить хоть что-нибудь за закрытой дверью, но слышал только глухой шум голосов. А ну как дело не выгорит? Вдруг Игнат упрется?

Щеколда звякнула. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Степан Анисимович. Лицо у него было довольное. Каравая в руках не было. Значит, хлеб разрезали, согласие получено.

— Заходи, честная дружина! — зычно, на весь двор крикнул вахмистр.

— Ну, братцы, началось, кажись, — бросил я Прохору с Илюхой. — За мной.

Мы поправили пояса и быстро взлетели на крыльцо.

В горнице стоял густой запах свежеиспеченного хлеба, аира и казенной водки. Я поднял глаза на красный угол и перекрестился. Затем отвесил глубокий поклон хозяину дома, суровому Игнату Олеговичу Агафонову, сидевшему во главе стола, и его супруге Оксане Петровне. Прохор с Илюхой повторили мои движения.

Сашка Меренский, как и было велено, истуканом застыл у самого порога, опустив глаза в пол.

Путь к столу нам перекрыли. На длинной дубовой лавке, плечом к плечу, сидели козловские парни. Тот самый здоровяк со шрамом устроился в центре и нагло улыбался.

— Места заняты, лончаковские, — протянул он, даже не думая вставать. — Чего пожаловали-то? С пустыми руками за чужой стол не садятся.

В горнице повисла тишина.

Я сделал два шага вперед и остановился перед заводилой.

— Мы не на пустые доски смотреть пришли, хозяева. Мы пришли за сладкой ягодой, чтобы рода наши соединить да станицы сблизить. А коли место занято, так мы потесним. Дайте дорогу дружкам жениха.

— Ягода наша дорогого стоит, — хмыкнул парень со шрамом. — Коса у девки тугая, в нее много вплетено. Выкупать место придется. А силой вы нас тут не сдвинете.

— Силу мы на площади показали. Повторять нужды нет.

Я не отвел взгляда и сунул руку за пазуху. С глухим стуком поставил на стол запечатанную сургучом бутылку казенки.

— Вот вам ключ, братцы, от всех ваших замков. Отведайте-ка за здоровье молодых.

Я чуть наклонился к здоровяку и понизил голос так, чтобы слышал только он:

— Или у вас в Козловской все не эдак, да не так происходит? Бери магарыч, казак, и двигайся. Не порть девке праздник.

Здоровяк на миг опешил. Глянул на бутылку, потом на мое лицо. Игнат Олегович едва заметно хмыкнул в усы.

Парень со шрамом сгреб бутылку со стола и хрипло рассмеялся:

— А ты дерзкий, старшой дружка. Ну что ж, годится. Сидайте, лончаковские.

Они дружно сдвинулись, освобождая нам край стола. Мы с Прохором и Илюхой уселись плечом к плечу. Место было отвоевано. Я чуть повернул голову к Мельникову и едва заметно кивнул.

Прохор набрал полную грудь воздуха и таким басом затянул, что, казалось, дрогнули стены: