— Ты его имел в виду, говоря насчет перспективы? — спросил директор.

Арсен пожал плечами.

— Время от времени не мешает на нее поглядывать…

Директор задумчиво поскреб подбородок.

— Да-а, задачку ты поставил, надо признать. У тебя же есть доводы, выкладывай до конца. Я должен знать все!

— Ладно, — улыбнулся Арсен, — есть второй довод в пользу старых сортов. По сравнению с некоторыми зарубежными странами, вы это и без меня знаете…

— Не хитри, я ничего не знаю, — перебил его директор, — не забудь, что я ветеринарный закончил, животновод я, а не виноградарь. Так что говори, а не льсти мне. Так и так я мысленно уже согласен с тобой. Итак, по сравнению с чем-то там… Отстаем, что ли?

— Да, в производстве винограда на душу населения.

— Ну, допустим.

— Так вот, рано или поздно назреет вопрос о резком увеличении его производства. И конечно, о расширении ассортимента. Верно? Значит, к такому повороту тоже нужно готовиться уже сегодня.

— Так, дальше.

— Дальше — насчет качества.

— Да, пожалуй, — произнес директор, пятерней ероша седые волосы. — Нынче мы все на вал упираем, на количество… По-твоему, эти старые сорта могут дать хорошее качество?

— Французы уже дают. Мы ничем не хуже их. Но поработать придется.

— То французы. А где ты возьмешь столько посадочного материала?

— Я видел эти сорта у нас в Тонашене. В некоторых дворах сохранились отдельные кусты. Есть в Неркин-Оратаге, в Мохратаге, в Кармираване. Осенью сам пройдусь по этим местам и буду выбирать. Не откажут, если вы попросите.

— Ладно, так и быть, обещаю.

На этом их разговор закончился. Директор дал добро на закладку новых виноградников, выделив для них участок у Большого оврага. Прощаясь, директор, то ли в шутку, то ли всерьез (его не поймешь), сказал:

— Когда буду уходить на пенсию, на свое место рекомендую тебя. И на душе будет спокойно, и пенсия пойдет на пользу.

— Вы это серьезно? — растерялся Арсен.

— Ты умеешь создавать для себя проблемы лишь для того, чтобы их решать…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Они стали подниматься вверх по склону. Арсен внимательно вглядывался в женцы, иногда, сердито ворча, поднимал с земли то сухой черенок, то камешек, а то просто прикасался пальцами к курчавящимся листочкам на побегах. В такие минуты он напоминал детсадовскую воспитательницу, заботливо поправлявшую бантики на головах своих питомцев.

Елена и не заметила, как они поднялись на вершину холма.

— Устала? — спросил Арсен.

— Немножко.

— Это с непривычки, ты еще не научилась ходить по нашему бездорожью. — Он снял с себя пиджак и расстелил на траве. — Посиди немножко. Вон какая вокруг красота.

Отсюда, с высоты, действительно открывалась великолепная панорама, раскинувшаяся на добрых полсотни верст. Глубокая долина, изрезанная прихотливыми изгибами реки Тартар. Внизу по обеим ее берегам стелились огороды приречных сел, а за ними — горные цепи, сменявшие одна другую, теряясь в сизой дымке. На склонах гор четко были видны пашни и поля убранных хлебов, кукурузы, картофеля, огороды… И леса, леса, неохватные, взбегающие по склонам до отмеренной им природой точки высоты, где они внезапно кончаются, а дальше начинаются тучные альпийские луга у подножия Мрава-сар, на которых пасутся невидимые отсюда многочисленные стада крупного и мелкого скота.

— Даже в глазах зарябило, столько красок… — немного удивленно проговорила Елена. — Теперь я понимаю, почему ты не мог оставаться у нас…

— У меня еще и работа, Лена, что бы я делал у вас? — широко улыбнувшись, добавил Арсен. — У вас же не растет виноград.

— Ты тоже присядь. Ты, наверное, очень любишь свою работу?

— Совершенно не представляю себе, — сказал Арсен, садясь рядом с ней, — не представляю, что бы я делал, если б у меня ее отняли… Наверное, жизнь показалась бы мне никчемной… Звучит, правда, громко, но… в общем, ты права, я ее очень люблю.

— А меня? — Лена с веселой шаловливостью обвила руками его шею. — Попробуй скажи, что меня любишь меньше!

— И что ты сделаешь?

Она вдруг прижалась губами к его шее.

— Господи, я, наверное, с ума сойду или наложу на себя руки, если ты меня разлюбишь!..

— Тебя что-нибудь тревожит, Лена?

— Нет, — ответила Елена, задумчиво глядя на долину, до краев наполненную солнцем. — Только бы ты всегда был возле меня… тогда я ничего не буду бояться…

Арсен не ответил, он понял: Лена ничего не забыла, помнит каждую мелочь, хотя и делает над собой усилие, чтобы забыть. Посидев еще несколько минут, он встал.

— Поехали?

— Да! Куда?

— На полевой стан виноградарей.

— А где это?

— Вон там, возле реки.

Взявшись за руки, они стали спускаться к машине. Потом ехали медленно, Арсен время от времени останавливал машину, они выходили и вместе шли вдоль виноградных кустов, прочно державшихся на проволочных шпалерах, протянутых в три яруса. Мощные, скрутившиеся, словно толстые морские канаты, стволы были увешаны крупными кистями дозревающего черного и белого винограда, лишь слегка прикрытого разлапистыми листьями, едва начавшими желтеть здоровой естественной желтизной, хотя до осени был еще месяц. Просто они уже сделали свое дело, остальное было за солнцем.

— Красота-то какая. — Елена в восхищении бегала от одного куста к другому, нетерпеливо прикасалась к тяжелым гроздьям, ощущая под пальцами странную прохладу насквозь пронизанных лучами утреннего солнца ягод.

Арсен задумчиво смотрел на нее, явно чувствуя, что в эту минуту их роднит — его и Елену. Это был почти мистический восторг перед волшебством животворящей Природы, способной создавать подобное совершенство. Это было его, Арсена, собственное чувство, его преклонение перед божеством, именуемым природой. Но преклонение раскованное, высвобожденное Еленой от ежечасных, повседневных бытовых мелочей, как раскаленный уголь от пепла, и возрожденное в своей девственной чистоте.

— Честно говоря, я и сам не знаю ничего прекраснее.

Он, конечно, был прав. Равнодушно смотреть на виноградные кусты было невозможно. В них чувствовалась совершенно особая, своеобразная красота, которую трудно описать словами. Строгая четкость зеленых рядов напоминала четкость воинских полков, замерших перед началом торжественного парада. И в то же время они странным образом ассоциировались в сознании с хороводом озорных детей, играющих в поле, когда ветер треплет их кудри и платьица.

— Эти кусты тоже ты вырастил? — спросила Елена, когда Арсен поравнялся с ней.

— Нет, Лен, они до меня были. Я только привел тут кое-что в порядок. Ладно, поехали дальше.

Через несколько минут они остановились в тени большого орехового дерева. Рядом был крошечный бассейн, куда из трехдюймовой трубы широкой сверкающей струей вытекала вода. Арсен вышел из машины.

— Вот мы и приехали. Хочешь умыть лицо? Вода тут холодная, из артезианского колодца.

Елена склонилась и, зачерпнув воды, плеснула себе в лицо. Арсен дал ей свой платок, она вытерлась.

Шагах в десяти от орешника стояло какое-то строение из плохо отесанного закопченного камня, с просторным навесом. Елена вошла следом за Арсеном и стала оглядываться: грубо сколоченный длинный широкий стол, по обе его стороны — скамейки, в самом центре помещения — большая железная печка, на ней огромная кастрюля, исходившая паром. Арсен объяснил, что люди здесь отдыхают в часы дневного зноя или во время дождя, когда выходить на поле нет смысла.

Елена посмотрела на развешанные по стенам одежду, узелки, кошелки. Сказала почему-то шепотом:

— Как вкусно пахнет!

— Я тебя голодом уморил, хорош заботливый муж…

— А как по-армянски — голодная?

Арсен не успел ответить, под навес вошла толстушка лет тридцати пяти, с румяным, как после бани, лицом.

— Вуй, у меня гости, а я знать не знала!

— А, Евгине… Я вот решил посмотреть, чем ты собираешься людей кормить. Лена, познакомься, это наша Евгине, самая веселая девушка в мире.