— Мама! — вскричала Елена, резко поднявшись. — Не смей!

— Замолчи, идиотка несчастная! Дай мне высказать наконец все, что накипело, все, что я о нем думаю! С самого начала… да, да!.. С самого начала он был мне не по душе, знала, чем все кончится. Знала! Предчувствовала! И вот, пожалуйста, сбылось! Муж, здоровенный бездельник, живет на иждивении жены! Беременной! Да постыдился людей хотя бы!.. Нашел себе дармовую прислугу и боится выпустить из рук!..

Голос Екатерины Васильевны поднялся до базарного визга, лицо покрылось багровыми пятнами. Уже не выбирая слов, она запальчиво выкрикивала в лицо Арсену обвинения, которые он заслуживал частично или вовсе не заслуживал, винила в том, в чем он не был виноват, вспоминала и тюрьму, и гибель племянника, и изгнание Елены из мужниного дома… Ни слезы, ни увещевания, ни просьбы Елены — одуматься, остановиться — не действовали на разъяренную женщину. Материнский инстинкт, неистребимый страх за судьбу дочери, взращенной ею в нескончаемых заботах, в мечтах о лучшей доле для своей единственной, своей ненаглядной, оказались сильнее того, что могло бы образумить ее, успокоить и утешить.

Арсен наконец не выдержал этого непрерывного потока брани. Чтобы не сорваться самому, не ответить такой же бранью, встал и вышел.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

До наступления темноты бродил он по улицам поселка, почему-то безлюдным в этот сравнительно ранний час, потом пошел к морю. Вода тихо плескалась о прибрежные камни. Была луна… Лунная дорожка на воде. Но унылое безлюдье пляжа наводило тоску. Арсен прошелся по берегу, усеянному пустыми бутылками, консервными банками, обрывками газет. Песок тихо поскрипывал под ногами, но скрип этот отдавался в ушах слишком уж громко, так что Арсен невольно морщился.

Он вернулся обратно в поселок, прошел три квартала и остановился у подъезда нового пятиэтажного здания, постоял, докуривая сигарету, взглянул на второй этаж. Свет в знакомом окне горел — неяркий, розоватый, от торшера или настенного бра. Он посмотрел на часы, было около десяти. Бросив окурок, поднялся на второй этаж и, стоя у знакомой двери, подумал о том, что сегодня он уже был здесь. Но эта мысль вяло мелькнула в голове и быстро погасла. Он нажал на кнопку дверного звонка. Не ответили. Лишь после третьего звонка Арсен услышал за дверью шаркающие шаги. Женский голос спросил:

— Кто там?

— Открой, Сима, это я.

— Кто «я»?

Арсен усмехнулся, сообразив, что стоит в стороне от дверного глазка, и встал перед ним.

Торопливо звякнули замки.

— Ты долго звонил? — спросила Сима. Махровое банное полотенце, наспех накинутое на голое тело, едва его прикрывало. — Весь день не было воды, только что дали, я быстренько искупаюсь.

Шаркая домашними тапочками по паркету, она снова прошла в ванную. Арсен сел на широкий диван, прижался затылком к настенному коврику фабричной работы. Ворс был неприятно теплый, но Арсену было лень пересаживаться в кресло. Он закрыл глаза, прислушиваясь к шуму воды в ванной, сделал попытку представить себе нагую Симу под душем, но ничего из этого не вышло: попытка была ленивая, и желание тут же пропало. «На кой черт я приперся сюда?» — подумал он, опять вяло и нехотя, даже не почувствовав досады от того, что «приперся».

…Познакомились они две недели назад. В тот день на Арсена напала тоска, та самая, которую принято считать беспричинной, хотя без причины ничего не бывает. Была она и тогда, но, на первый взгляд, такая незначительная, что, если бы его об этом спросили, Арсен не смог бы определить ее, поскольку всего-навсего увидел во сне свое село, окруженное лесистыми зелеными горами. Утром он встал, проводил Елену на работу, а потом затосковал так, что все из рук валилось. Кое-как подмел комнату, заправил постель. Хотел было покопаться в саду, но не смог. Он сел в тени под тутовником и больше часа просидел, бездумно уставившись в пространство вокруг себя, словно впервые его видел. Потом оделся и пошел бродить по поселку.

Несмотря на ранний час — половина одиннадцатого — было жарко. Солнце поднялось высоко над крышами домов, и его лучи, казалось, прожигали тело насквозь. Размягченный асфальт пружинил под ногами. Пошатавшись по малолюдным в такую адскую жару улицам, Арсен свернул к морю. Народу на пляже было много. Несмотря на то что пляж этот находился далеко от города и не был благоустроен положенным образом, сюда приезжали из города и соседних районов — вода здесь была на редкость чистая, а песок мягкий, «бархатный».

Арсен не был фанатиком пляжного счастья, шел к морю либо гонимый зноем, либо потому, что, раз уж море рядом, почему бы не окунуться разок-другой. Но в последнее время его, словно магнитом, тянуло к морю. Он садился на изъеденную ветрами и водой прибрежную плоскую скалу и, обхватив руками колени, подолгу молча глядел на синий, искрящийся под солнцем простор, едва ли догадываясь о том, что именно эта синь и этот необозримый простор притягивали его сюда, потому что они роднили его с горами… Его уже давно и невыносимо угнетали теснота улиц, гладкий асфальт, ровные, геометрически безукоризненные и монотонные кубы домов — так, что хотелось от них бежать.

Он и сейчас пошел к плоской, похожей на слоеный пирог, ноздреватой скале (на ней уже лежала чья-то пластиковая сумка с одеждой, прижатая камнем, чтобы не унесло ветром). Арсен сел на камень и стал смотреть на купающихся. Но в воде все они казались на одно лицо, и глазу не на ком было остановиться. Он разделся и вошел в воду, однако через несколько минут его опять потянуло на берег. Влажное тело мгновенно вобрало в себя прохладу незаметного до этого ветерка, стало легче дышать. Арсен лег животом на шершавый теплый камень и стал смотреть на море. Сон… он с утра не давал ему покоя… Село, вокруг горы, синие, знакомые до боли в сердце. Он снова и снова подумал о том, что, вероятно, им не следовало уезжать из села… На ум приходил последний разговор с Габриелом Арутюновичем, накануне отъезда: «Ты же там не сумеешь жить, подумай хорошенько…»

Шагах в двадцати от берега, словно богиня из пены морской, возникла молодая женщина и, отгребая воду руками, пошла прямо на него. Возможно, Арсен и не заметил бы ее среди этой массы людей, но слишком уж бросался в глаза ее купальник: он был нежно-розовый, цвета свежего, еще не устоявшегося загара, и в первое мгновение показалось, что женщина голая. Выбравшись из воды, она села на тот же плоский камень, на котором лежал Арсен. Коротко взглянув на него, вытянула из-под камня пластиковую сумочку, достала из нее полотенце, вытерлась, затем сняла с головы резиновую шапочку, рассыпав по плечам и спине вьющиеся каштановые волосы. Заметив, что Арсен смотрит на нее, она вдруг улыбнулась и заговорила:

— Простите, вы не заметили, куда ушла девочка?

— Какая девочка? — Арсен приподнялся на камне и сел.

— Я ее не знаю, молоденькая такая, в розовом сарафанчике с оборками. Я попросила ее приглядеть за моей сумкой.

— А ваши вещи все целы?

Женщина засмеялась, затем заглянула в сумку.

— По-моему, все. А что, могли бы и украсть?

Такая сногсшибательная наивность не очень вязалась с ее довольно свободными манерами.

Арсен усмехнулся и пожал плечами.

— Всякое бывает. Вон сколько людей, и все разные.

Женщина посмотрела на купающихся.

— Действительно, все разные… Сама-то я, знаете, не здешняя, живу в городе. А сюда приехала позавчера. Подруга пригласила на лето. Я приехала, а у них путевки на руках, едут в Ялту с мужем и ребенком. Позавчера же и проводила их на автобус. Теперь я как бы охраняю их квартиру.

— Вы что же, совсем одна?

— Конечно! С непривычки, правда, немного страшновато, особенно по ночам…

— Ну, бояться тут нечего. Это, наверное, самый мирный поселок на земле.

— Правда?

— Я тут живу семь месяцев и ни разу не слышал, чтобы кого-то ограбили…

Из последующего разговора, а женщина оказалась очень словоохотливой, выяснилось, что зовут ее Симой, что работает она в какой-то проектной организации.