— Да нет, Рубен тут ни при чем. Просто я не могу здесь оставаться.

Директор резко вскинул голову, словно его ударили в подбородок.

— Постой, Арсен, ты что это говоришь? Как это — не можешь?

— Да вот так, не смогу — и все, — пожал плечами Арсен. — Жить в своем селе и не сметь глядеть в глаза своим односельчанам, чувствовать себя каким-то изгоем, ловить на себе то жалостливые, то злые взгляды…

— Послушай, — перебил его директор, — но ты же не преступник. Ну, случилась беда, трагическая случайность. Ты же не нарочно…

— Может, я и не преступник, только от этого мне не легче.

— Кажется, плохо стал ты думать о тонашенцах. Вроде не первый день их знаешь. Только что вернулся, еще никого не видел, ни с кем не разговаривал.

— В том-то и дело, что и видел, и разговаривал.

— С кем? Когда?

Арсен подавил вздох. Сказал медленно, с трудом:

— Вчера вечером. Я сперва зашел к сестре. Думал, вместе на кладбище сходим, посидим у могилки Гришика. У них-то боль за это время хоть немного, да притупилась. А у меня все это свежо, саднит внутри, ведь сам же, своими руками… Я до сих пор вижу во сне его распахнутые неподвижные глаза. Они будто с укором смотрят на меня… По ночам просыпаюсь весь в поту, а потом боюсь заснуть. И эти глаза, и струйка крови из уха, и грязный плащ… Это у меня никогда не кончится. Это — на всю жизнь…

— И что же сестра, Мушег? — спросил директор.

— Его не было дома. А Арфик, как увидела меня в дверях, только и сказала: «Мы чужие, Арсен, уже чужие, и тебе в этом доме делать нечего». И я молча ушел, как побитая собака, покорно признавая свою вечную вину перед ней и ее святое право — гнать меня взашей… Страшное это чувство — признавать чужое право затаптывать тебя в грязь. Чем-то рабским от этого отдает. Врагу не пожелаю.

— М-да… — задумчиво произнес директор. — Что же дальше-то было?

— Первое, что мне захотелось сделать, — это сесть в автобус и уехать куда повезет. Но подумал о Елене: столько ждет, хотя могла бы уехать, и никто не осудил бы ее за это.

— Каюсь, Арсен, — произнес директор, смущенно подергав мочку уха, — после суда я сам уговаривал ее уехать. Думал, так ей будет лучше. А она, видишь, иначе рассудила… Она — человек, вот что я тебе скажу. И как у тебя тогда рука поднялась написать ей такое!..

— Я и сам не знаю. Какое-то затмение нашло. Моя тетка такое про нее написала, что… Ну вот, из-за Елены я вчера не уехал. От магистрали отправился в село. Попадались попутные машины, но всякий раз я, как мелкий воришка, прятался за придорожные кусты. Боялся, водитель окажется знакомым…

— Это ты зря, — с укором покачал головой директор.

— Зря или не зря, а так было. Все то же рабское чувство гнало меня от людей. — Арсен взял со стола полоску бумаги и стал накручивать ее на палец. — Прихожу, значит, домой, наши телевизор смотрят. Какую-то комедию. Смеются так весело. Увидели меня, повскакивали с мест, торопливо выключили телевизор — как же, траур, а тут телевизор. Никак нельзя!.. И сразу на лицах вселенская скорбь — это по Гришику. Оскорбленная святость — это уже к Елене относилось. Тошно мне стало. Так тошно… Гляжу на эту тетку свою, а в голове только одно: ведь это из-за нее чуть не все село настроилось против Елены.

— Ну, тонашенцев не так-то просто… Я знаю людей, они относятся к ней с любовью и пониманием.

— Однако ж винили ее чуть не во всех бедах, какие бывали в селе.

— Это тебе Елена рассказала? — спросил директор.

— Да нет, она-то как раз все от меня скрывает, даже сейчас ничего не говорит. Со слов моих же родных узнал полчаса назад. Послушать их — так и снег зимой она насылает.

— Да-а… было такое, ничего не скажешь. Нет-нет, да ушки свои покажут и патриархальщина наша, и всякие там суеверия, и… Ну, в общем, это ведь, сам понимаешь, не со зла.

— Зло никогда не бывает одной масти, уж вы-то должны это знать.

— Знаю, Арсен, все знаю… А твой уход из села — чья идея? Твоя или Елены?

— Ну вот и вы туда же, — горько произнес Арсен.

— Что я? — не понял директор.

— За минуту вы успели дважды ее заподозрить в чем-то. Да не ее, а моя идея, моя!

Директор смешался.

— Гм… действительно, как-то… Ладно, прости… — Он поднял глаза на Арсена. — Но я все-таки не понял, зачем ты уходишь? Что тебя гонит из села?

— Все то же… ну, назовем это так: комплекс, — усмехнулся Арсен.

— Ничего не понимаю. Какой комплекс?

Арсен вздохнул.

— От себя не убежишь, так хоть подальше от всего… Поймите, я должен избавиться от этого сволочного чувства постоянной своей вины, оно мне жить не дает. А здесь это невозможно, все перед глазами.

Директор с сомнением покачал головой.

— Интеллигентские штучки… А может быть, ты и прав. Не знаю, не мне судить.

— Я тоже не знаю, но не вижу иного выхода.

— Значит, ты твердо решил. Та-ак… Ну а как же твои задумки и все прочие благие намерения? У тебя их, помнится, был целый ворох.

Арсен не ответил. Думал о том, что он, кажется, в чем-то зашел в тупик.

— Ну что же, Арсен, как говорится, дело хозяйское. Удерживать тебя не смею, хотя скажу честно: нам тебя очень будет не хватать.

— Ну, это вы чересчур. Все знают: незаменимых людей нет.

— Не понимаю… — Директор запустил в волосы свою пятерню, поворошил их. — Ты тут столько сделал! Тебе самому не жалко бросать все это?

— Не надо об этом, Габриел Арутюнович.

— Послушай, а твоя диссертация? Ты о ней подумал?

— Она никому не нужна, кроме меня. Это несчастный пример всех диссертаций, — усмехнулся Арсен. — Ампелография как-нибудь обойдется без моей диссертации.

— Это как сказать. Ну да ладно, чем я сейчас могу быть тебе полезен?

— Если можно, дайте мне машину до Степанакерта.

— Твой служебный «газик».

— Нет, его не хочу…

— Понятно. Тогда возьми мою. Алеша ее пригонит назад.

На том и расстались.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Я вижу, ты все успела сделать. Даже пореветь немного, — сказал Арсен, входя в комнату.

Елена вскрикнула и бросилась ему на грудь.

— Где ты был? О чем только я не передумала! Ну где ты был?

— Везде, Лена, везде побывал. По дороге расскажу. Чемоданы готовы? — Он посмотрел в угол комнаты. — Отлично. А теперь возьми свой, он полегче, и ступай на улицу, там нас директорский «уазик» дожидается. — Заметив, что Елена колеблется, Арсен успокоил ее: — Не бойся, во дворе никого нет и разговоров не будет. Я с родителями поговорил. Все будет нормально. Впрочем, пошли вместе. — Он взял оба чемодана. — Ты ничего не забыла?

Во дворе действительно никого не оказалось. Елена села в директорский «уазик», шофер Алеша уложил чемоданы в багажник. Поскрипывая рессорами, «уазик», покинув двор, доехал до поворота. Елена, обернувшись назад, посмотрела в сторону удаляющегося дома, и ее сердце пронзила боль. Там, на углу, чуть заметные, стояли родители Арсена, глядя то ли со скорбью, то ли с грустью вслед машине. Водитель же переключил скорость, и автомобиль быстро покатился по безлюдным улицам.

Елена ломала голову, силясь представить себе, что же такое произошло между Арсеном и его родными, что они молча, без скандала, которого, естественно, следовало ожидать, согласились или уж, во всяком случае, смирились с уходом сына из отчего дома, но так и не нашла вразумительного объяснения, а спросить Арсена не решалась. Да и не смогла бы, если б и решилась. Арсен сидел рядом с Алешей и неохотно, односложно отвечал на вопросы любопытного молодого водителя. Елена, сидевшая сзади у дверцы, не спускала глаз с лица Арсена и с горечью видела, как по мере приближения к мосту его лицо все больше и больше мрачнело. Наконец, после очередного Алешиного вопроса, он не выдержал и сказал:

— Алеша, давай немного помолчим…

Парень обиженно умолк и принялся смотреть на дорогу с преувеличенной сосредоточенностью.

При выезде из села Арсен попросил свернуть на окраину, где было кладбище. Через несколько минут машина остановилась возле простенькой кладбищенской ограды. Арсен вышел, потом вопросительно взглянул на Елену.