Уже иными глазами стало смотреть село на пребывание Елены в чужом доме — все чаще и увереннее вопрошало о том, почему она выбрала именно дом Евгине. Приходили на ум и передавались из уст в уста слова тетки Ануш о муже, который даром что в тюрьме… И уже ставили под сомнение саму болезнь: а правда ли, что больна? Может, нет никакой болезни, так себе, одно притворство, чтобы вызвать сочувствие? И ведь правда же, поразительно — ни приступов, ни болей, ни высокой температуры! Да и то сказать — была бы болезнь, доктор Есай выписал бы лекарство, а ведь не выписал же! Непонятно это.
До Елены, конечно, доходили эти слухи: порою больно ранили, но, в общем, не больнее уже пережитого, поэтому молодой и здоровый организм в конце концов переборол все эти невзгоды, и уже через месяц она настолько окрепла, что смогла выходить на работу. А больше всего этому радовалась Евгине. Елена весь день будет возле нее, не придется оставлять дома одну, ей все время казалось, что в ее отсутствие кто-нибудь из родных Арсена придет и уговорит Елену вернуться домой. Хотя Евгине знала, что та не собиралась возвращаться туда. Елена твердо решила, что теперь ей остается одно — ждать, пока приедет Арсен и решит, как им жить дальше. Только вот покоя ей не давало то, что от него нет писем…
А время то ползло, то летело, сменяя день на ночь, осень на зиму, а зиму вновь на весну.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Желтые одуванчики, белоснежные ромашки, васильки, ароматная таволга и алые маки, трилистники и колокольчики, лютики и полевые тюльпаны, разросшиеся вокруг кладбища, медленно раскачивались на ветру. Малиновые дремы на длинных стебельках, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, снова выпрямлялись и опять кренились под тяжестью мохнатых шмелей.
За спиной Елены светило яркое солнце, которое окутывало золотыми лучами ее волосы. Понурив голову, она собирала цветы, с безграничной болью в душе вспоминая тот день, когда Гришик, взяв ее за руку, слегка прижавшись к ней, тянул, все время повторяя: «Пойдем…» Елена отчетливо видела злые взгляды Ануш, направленные в ее сторону. Сказанное ею на армянском Елена не понимала, но видела и чувствовала, что старуха сердито говорила о ней, а Гришик пытался увести ее на второй этаж, при этом плача от бессилия да вытирая маленькими кулачками слезы, повторяя: «Она сумасечи женщина…»
С полными слез синими глазами Елена, насобирав букетик цветов, положила его на могилку Гришика, и в окружающей бездонной тишине, в шелесте деревьев, под прерывистое, грустное пение жаворонка, доносящееся со стороны макового поля, было слышно, как она, тихо плача, беседовала с мальчиком, упрекая его за то, что он оставил ее одну. Речь была сбивчивой и полной отчаяния: «Ты был моим Ангелом-хранителем. Ты был моим защитником от злословия людей. Зачем ты покинул меня, мой маленький, родной человечек… зачем ушел? Теперь, когда нет тебя, нет Арсена… что мне делать? Я одна-одинешенька… Как мне дальше жить в этом чужом для меня мире?»
До Елены доносился шелест деревьев, монотонно жужжали пчелы, перелетая от цветка к цветку на заросших могилах. Вымахавшие между надгробиями высокие травы посвистывали, раскачиваясь на ветру. В алом маковом поле жаворонок пару раз запел и умолк. Его сладостная песня завораживала. Елена мечтательно прислушалась, не зная, как у них там, в Волхове, называлась эта птичка. Может, у них и нет такой, если бы таковая была, ее сладостный, чарующий голос она бы запомнила, его забыть нельзя.
Погруженной в мысли Елене показалось, что где-то близко кто-то закашлял в кулак. Испугавшись, она быстро оглянулась. Опираясь на палку, поодаль стоял отец Арсена. Он показался Елене резко постаревшим. Впервые увидела его с палкой и где-то в уголочке сердца ощутила непонятную жалость.
— Здравствуйте, айрик, — пролепетала Елена, сразу же поднявшись с места, спешно утирая мокрые глаза и отряхивая рукой платье.
Легким кивком головы Мисак ответил на ее приветствие, спотыкаясь, старческой походкой подошел, присел на старое надгробие, из нагрудного кармана медленно достал пачку сигарет «Прима». Умелым движением пальцев чиркнул спичкой и пламя на миг высветило его обросшее седой щетиной лицо и неприкрытую грусть в глазах. Немного растерявшись от застрявших в горле фраз, но, преодолев волнение, подбирая нужные слова, вдруг уверенно заговорил:
— В этом солнечном мире никто не ищет смерти, смерть сама ищет и находит тебя, но смерть безвременная несправедлива, смерть безвинного ребенка. — Глядя на улыбающегося с гранитного памятника внука добавил: — Это были не похороны, это была Божья скорбь…
Из его глаз скатились две крупные слезинки.
На мгновение погрузившись в мысли и не глядя на Елену, запоздало спросил:
— Ты зачем одна пришла? — Его голос прозвучал с укором. — Одна не приходи, пустынное место, кладбище…
— Хорошо, айрик, — с признательностью произнесла немного польщенная Елена.
Какое-то время оба молчали.
— Арсен тебе не пишет? — наконец обратился он.
Елена грустно покачала головой.
— Нет, не пишет. И вам не пишет?
Мисак покачал головой. Было понятно, что не пишет и им.
Деревья вдруг зашумели от дуновения ветерка, зашелестели трепещущими листьями, крутящимися в разные стороны. Потом заклокотала иволга, в унисон ей откликнулся дуэт канарейки и жаворонка.
Цветы все так же мерно покачивались, то прогибаясь, то выпрямляясь. Снизу, со стороны села, послышался рев трактора и замолк.
Задумавшись, Мисак разглядывал заросшие травой могилы, наполовину зарывшиеся в землю старые надгробия, застывшие в камне бюсты, которые подобно наемным рабочим, напуганным милицией, едва высовывались из-за деревьев да кустарников. Очнувшись от мыслей, старик сказал:
— Смерть сама по себе ужасна. Но смерть совсем молодых людей, смерть ребенка… пламенем выжигает сердца родителей, и от этой боли до конца жизни не избавиться ни наяву, ни во сне. Человек живет и умирает, на памятнике ставится черта между рождением и смертью. А по мне, только эту черту и ставили бы, если действительно имеется в виду прожитая нами жизнь. Ведь большинство покоящихся на этом кладбище ни одного хорошего дня не видели. Раскулачивание пошло нам во вред. Работящих, трудолюбивых людей под видом кулаков переселили в Сибирь, присвоив их жилье, имущество. А те, невинные, затерялись в Сибири; никто из них обратно не вернулся. Война началась — так половина села отправилась на фронт, а вернулись единицы, и то раненые да искалеченные. Думали, закончится война, заживем по-человечески, а там новая напасть: всех тех, кто не по собственной воле в плен попал, но чудом спасся из германских концлагерей, погнали в степи Казахстана, в Сибирь, в наши лагеря, где еще ужаснее, еще жестче. Не знаю, как в России, а у нас те годы были бедственными. Невыносимый голод, люди ели корм животных — жмых, листья деревьев. Одеты были в лохмотья со множеством заплаток. С другой же стороны душил государственный заем. Так вот и было.
Передохнув, он глубоко вздохнул и добавил:
— Арсен рассказывал, что где-то в Африке есть страна, в которой на могиле покойника пишут не даты рождения и смерти, а только число хорошо прожитых дней, месяцев, лет. Кто не видел и дня хорошего, у тех на могиле вместо дат ставят черту. Нашим односельчанам можно ставить только черту, потому что мы, в этой нашей стране, ни одного дня не видели без страданий и мучений, ожидая, что скоро наступят хорошие дни. Но те хорошие дни для нас были подобны горизонту: чем ближе подходишь, тем он больше отдаляется. А ты так и живешь с надеждой на лучший день.
Мисак замолчал и долго смотрел в сторону Мрава-сар. Видимо, в мыслях он был там, в тех давно минувших годах.
— Человеку даны один рот и два уха, чтоб слышали больше, чем говорили, — после небольшой паузы заговорил старик. — Еще даны два глаза выше ушей, чтоб мы видели, а не верили каждому услышанному слову, — продолжил он. — А выше всего этого — мозг. То есть ум человека. Поэтому человек обязан думать, прежде чем говорить… Потому что перед тем, как причинить боль, подумай, вдруг эта боль сломает ему жизнь. Самые горькие слезы льются из глаз человека за те слова, которые он не произносил никогда, за поступки, которые не только не совершал, а даже понятия о них не имел.
