Внезапно Елена услышала шаги за дверью, но это оказался не Арсен, а его отец. Он вошел, поискал, где сесть, Елена подала ему стул.

— Скажи, Елена, — произнес он с трудом, потирая двухдневную щетину на лице с такой силой, что она захрустела, как сено, — почему решила идти на работу?

— Айрик, я должна чем-то заниматься… Я молодая, здоровая. Как можно не работать? Здесь в совхозе даже старухи работают!

— Это верно, Елена, но я говорю о другом. Ты идешь работать, потому что тебе плохо дома, да?

— Плохо? Но почему мне плохо, айрик? О чем вы говорите?

— Вчера ругались, сегодня идешь работать…

— Айрик, это ведь совершенно случайно Аракся именно сейчас пошла в декрет. Если бы она ушла через месяц, я бы тоже подождала месяц.

— Это так, Елена, но я хочу сказать: если идешь на работу из-за обиды, то ты позоришь нашу семью.

— Да нет же, айрик, никакой обиды, честное слово.

— Хорошо, делай как решила. Только об одном хочу сказать: ты красивая и сразу бросаешься в глаза… У нас есть поговорка: в яблоню с красивыми яблоками много кидающих камни. Так что знай: твоя честь — это наша честь, честь нашей семьи. По поводу Ануш… Одиночество — это не то, когда человек теряет близких людей, одиночество — это когда близкие становятся чужими. Ты постарайся оставаться доброй в отношениях с недобрыми людьми. Это трудно, но стараться можно и нужно.

После чего он встал и вышел.

«Господи, что делать? Отказаться от работы? Но что от этого изменится? Не работала ведь все это время, лучше, что ли, было?»

«…А еще я вас предупреждаю, дорогие мои папа, мама, Димочка, что теперь со мной шутить опасно, потому что я уже — начальство, заведую детским садом. У меня зарплата около ста рублей в месяц. Вот так-то! И в моем подчинении целых четыре человека: заведующая и воспитательница, то есть я сама в двух лицах (захочу, сама себе выговор влеплю, но пока не за что), повариха, хозяйка и уборщица — это уже тетя Лусик, она тоже в трех лицах. В садике у меня двадцать пять детей от двух до пяти лет. В шесть — они уже не дети, а помощники в доме, поэтому мне их не отдают. Малыши такие симпатичные: глазастые, а щеки такие красные и тугие, что, кажется, дотронься — и брызнет кровь. А как они едят, любо смотреть! Все, что ни дашь, лопают, да с таким аппетитом, будто неделю не ели. Я разговариваю с ними, конечно, только по-русски. Сперва они меня не понимали, смешно таращили глаза, стесняясь, прятались друг другу за спины, поэтому вначале мне с ними было трудно, часто приходилось звать на помощь тетю Лусик (она, правда, тоже плохо понимает по-русски, но с ней, по крайней мере, можно объясниться жестами), но уже через две недели они меня стали понимать, а сейчас даже слова выговаривают, а то и целые фразы. В жизни не видела таких смышленых детей. Часто ходим гулять за село, там, на опушке леса, мы облюбовали роскошную поляну с маленьким родничком. Сельчане не могут удержаться от смеха при виде того, как дети парами, взявшись за руки, чинно шествуют по улице (раньше их почему-то не водили на прогулку). У детей удивительный нюх на взрослых. Когда они так липнут ко мне, я начинаю верить, что, наверное, я не такой уж плохой человек. Дети привязались ко мне так, что это трогает до слез, и я часто думаю: „А что, если это и есть мое призвание?..“

На днях к нам в садик приходил директор совхоза тов. Балаян. Он послушал детей, как они болтают по-русски, а когда стал прощаться, пожал мне руку и сказал: „Спасибо, вы делаете очень большое дело“. Я воспользовалась этим и упросила отремонтировать садик. Он твердо обещал это сделать и еще обещал со временем построить новое помещение…»

Но вот дома… дома Елене было плохо. Она жила сама по себе, с ней никто не разговаривал, кроме свекра. К нему она еще могла обращаться по-прежнему, но старалась делать это пореже… А когда, случалось, становилось совсем невмоготу, Елена спрашивала мужа: «Как же быть?» Он отвечал: «Никак, перетерпеть, и все! Просто надо привыкнуть». — «К чему привыкнуть?» — «Ты пойми, дурочка моя, даже если в одном селе девушка из своего дома переезжает к мужу — здесь же, по другую сторону плетня, и то без неурядиц не обходится. Люди все же чужие, все у них иначе, чем в ее доме было. А проходит какое-то время — и все налаживается. — И Арсен добавил с улыбкой: — У тебя чуточку потруднее…» Вот это с улыбкой сказанное «чуточку» облегчило Елене жизнь. Одна лишь опора была у нее в доме — любовь к Арсену и любовь Арсена. В ней-то она черпала силу и выдержку, мужество и толику радости и счастья.

Так проходили дни, наполненные радостью вперемешку с горечью. Дни эти складывались в недели, недели — в месяцы. И вот наступил октябрь с его холодами, ветрами, дождями, слякотью, с его поздним утром и ранними долгими вечерами, в которых единственной отрадой Елены было глядеть со стороны, как Арсен, то и дело ероша пятерней волосы, работает над своей диссертацией, вчитывается в какие-то книжки, ворошит свои собственные записи, чтобы найти нужный ему листочек, изучает какие-то справочники…

По субботам с ночевкой приходил Гришик, и Елена занималась с ним русским языком, попутно сама перенимая у него некоторые армянские слова. Ее успехи удивляли Арсена. Елена уже довольно хорошо понимала по-армянски и говорила, можно сказать, сносно. Позанимавшись часа два, Елена и Гришик принимались дурачиться на равных, придумывая всевозможные игры прямо на полу, возле уютно потрескивающей железной печки, и Арсен не мог сдержать улыбку, глядя на то, как они вдруг начинали спорить на разных языках: его жена на русском, мальчик — на армянском.

Но вскоре кончилось и это.

Как-то вечером, в конце ноября, Арсен попросил Елену приготовить что-нибудь из еды, чтобы утром взять с собой.

— Мне надо съездить в Степанакерт, позавтракать не успею, так хоть в дороге перехвачу.

— Если бы не моя работа… — мечтательно начала Елена. — Я с тобой хочу.

Арсен рассмеялся.

— Я тебя все равно не взял бы с собой, Лен. Вон как развезло дороги. Да я там недолго. К вечеру вернусь, ты, наверное, еще на работе будешь. Может, на обратном пути Гришика с собой прихватить? Тебе еще не надоело с ним заниматься?

— Да что ты! Мы так привязались друг к другу. С ним уже договорились, он и так придет ко мне. А зачем ты туда едешь?

— Вызвали в областной агропром, да и других дел накопилось.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Было уже начало четвертого, когда Арсен вышел из здания агропрома. Дождь заметно усилился.

— Как же ты поедешь сквозь эту чертову муть? — сказал один из работников агропрома Ашот, школьный товарищ Арсена, проводив его до машины. — Скоро ливень зарядит.

— Придется, — пожал плечами Арсен. — Не ночевать же здесь.

— А что, негде? Пойдем ко мне.

— Да нет, спасибо, Ашот, завтра погода может быть еще хуже. Осень есть осень. Просто дома ждут. Ладно, поеду, а то уже темнеет.

— У Орлиного Гнезда будь осторожен!

— Там-то как раз легче пройти — каменисто, под шипами не разъезжается.

— В такую погоду везде разъезжается, — сказал Ашот.

Хмурое небо низко висело над серой землей, словно пришитое к ней толстыми серебряными жгутами разыгравшегося ливня. Машина шла, медленно переваливаясь в ямках, наполненных мутной бурой жижей, из-под передних скатов вырывалась прозрачная пленка воды и тут же ложилась на край дороги, словно перебитое ливнем крыло диковинной птицы. Рулевое колесо непроизвольно дергалось под руками, и Арсену приходилось сжимать его так, что болели суставы пальцев. Дворники, хотя и работали с полной нагрузкой, мало помогали — переднее стекло ни на одно мгновение не оставалось чистым, вода стекала по нему десятками по-змеиному извивающихся струй.

«Газик» натужно, словно через силу преодолевая упругое сопротивление, пробивался сквозь эту густую серо-белесую мглу.

— Действительно, не надо было сегодня ехать, — вслух произнес Арсен и не услышал своего голоса. Ливневые струи оглушительно барабанили по натянутому тенту.