Это было замечательное время, сударь! Люди валились один за другим, кто от пули, кто от сабли; иной тонул или умирал на дороге, вынув из-за пазухи мешочек с родной землей и поцеловав его. Всякому хотелось жить, только мне – нет, но я остался цел и невредим. Тут я стал во всем сомневаться. Где же справедливость? Потом я возвратился назад отставным солдатом, когда моего отца уже не было на свете.

– Не для нее?

– Это каким образом? – возразил Балабан, пожав плечами. – Я отставной солдат, а она барыня! Итак, я возвратился назад. Мой отец помер. Мать также. Я остался один. Земля была не занята, но все продано, начиная с хижины и кончая двумя фруктовыми деревьями. Как вы это находите? Ах, что тут было делать!

У меня всегда было пристрастие к животным, я любил разводить их, вот я и стал ходить за пчелами, изучил их свойства и устроил себе хорошенький пчельник; вы ведь знаете его. Потом вырастил себе двух больших собак, настоящих волков, да отец-то у них и в самом деле был волк, – и что это за собаки! Шерсть серая, а глаза так и сыплют ночью искры, ну да ведь вы знаете их, – и взял на себя должность полевого сторожа. И кота тоже завел!.. – Тут старый служака улыбнулся, как это бывает со всяким галицким крестьянином, когда он заговорит о кошках. – Я вытащил его из воды, ну да ведь вы знаете моего Мацека.

– На собак-то вам следовало бы взглянуть, сударь, – заметил с тихим завистливым удивлением картонный человек.

– Он заслуживает их, старый служака! – вскричал Коланко. – Такого полевого сторожа никогда еще у нас не было. Община может благодарить за это Бога.

– Пожалуйста, – заговорил старый служака, – не беспокойте барина подобными вещами.

– Нет, мне приятно слушать все, что до тебя касается, – возразил я.

– Слишком много чести.

– Да, вот он так уж исполняет свои обязанности! – сказал картонный человек с важностью и указал на Балабана. – Я не хвалю никого, но это истина. Воры боятся его, у пьяниц проходить хмель, когда они встретят его ночью. А если он собирает подати, то никакая комиссия в двадцать человек не сделает этого так скоро, как он один.

– Во время выборов в ландтаг крестьяне слушают его больше, чем судью и комиссара, – прибавил Монгол. – Если вы желаете быть выбраны в уезде, то скажите только старому служаке, сударь, – он может сделать из крестьян все, что захочет.

– Да сделайте же одолжение, соседи, – заговорил умоляющим тоном старый служака, – кто же из нас не сознает своего долга!

– Ну быть по-твоему, оставим это, – прохрипел Коланко. – А вот женщины-то… Ой-ой-ой! Но у него и тут своя мораль. Вот, например, у нас на селе есть девушка с рыжими волосами; хороша она, как звезда на небе, в графини бы ее, а она – она ветреница и ничего больше. Вот он и встретил ее ночью, когда она кралась из деревни. «Опять бежишь к кому-то? – обратился к ней Балабан. – И когда это ты перестанешь? Долго ли до беды, а там он и бросит тебя. Лучше возьми себе мужа». Она засмеялась. «Первого встречного, – говорит, – я не возьму, как бы он ни был хорош, но если ты захочешь меня в жены, то можешь взять сию же минуту».

– А он?

– Он покачал головою и опять за проповедь.

– Он не хочет жениться, – сказал Мрак, которому должность караульщика не помешала выслушать весь этот рассказ.

– А-а! Он любит еще другую! – вскричал совершенно неожиданно еврей, который принял бодрый вид и подошел к нашему кружку. Его глупо-хитрое лицо исказилось отвратительным смехом.

– Друг мой, – сказал старый служака, не изменяя своего положения, – голова у тебя все равно что паровая баня, с языка у тебя каплет, а что каплет, он и сам не знает.

Мы все от души засмеялись. Мой еврей взглянул на меня с чувством особенного оскорбления, потянул вниз рукав своего сюртука, почистил себе колено ладонью, как-то порывисто подошел к лошадям и стал дергать их туда и сюда, так что они жалобно взглянули на него.

– Так ли это? – спросил Коланко старого служаку с серьезным видом, прикоснувшись к нему.

– Правда ли это, что ты не можешь забыть ее? – заметил с некоторым колебанием картонный человек.

Старый служака молчал.

Он обратил к нам свое кроткое, честное, печальное лицо. Его глаза опять приняли то скорбное выражение, на которое больно глядеть. Мною овладело какое-то странное чувство; глубокая тишина природы переселилась и в мою душу, из глубины которой встало одно скорбное воспоминание, словно поднимавшийся от нашего огня дым. Чудно-прекрасная бледная головка, с раскидавшимися вокруг нее темными локонами, с полузакрытыми, нежно-робкими глазами поднялась из пепла.

– Какая глупость! Какая глупость! – вскричал Монгол, и все исчезло, а остававшуюся тень поглотил ярко вспыхнувший огонь.

– Наплевать тебе следует на разряженную Завальскую барыню! – вскричал картонный человек.

– Такой человек – и любит такую каналью, – вмешался опять Коланко.

– Потише, вы уж слишком горячитесь, – холодно отвечал старый служака, он видимо побледнел и мрачно сдвинул брови. – Это естественно. Бедная девушка должна была мучиться, а тут она могла сделаться барыней. Это был красивый, статный мужчина – наш помещик. Что? Скажете, нет? Я был хорош, пока не было лучшего. Да стал ли бы я сам, например, служить маленькому князьку, если я могу служить императору? А это точь-в-точь тоже. Тут сердце ни при чем. Между мужчиною и женщиною сердце всего меньше значит. Разберем-ка это как следует. Сердцем,

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.