По телу пробежала фиолетовая рябь. Уши вытянулись вверх, зрачки сжались в вертикальные щели, а за спиной развернулись хвосты. Восемь пышных, призрачных, отливающих сиреневым.

И половинка девятого.

Огрызок дёрнулся вместе со всеми и обиженно заискрил. Софья давно перестала на него злиться. В конце концов, тот, кто его откусил, имел свои причины, и именно благодаря ему она и заполучила свои хвосты. Почти все.

Хвосты нетерпеливо хлестнули по плитам, высекая фиолетовые искры. Тело помнило голод Обители и требовало действий.

— Работаем тихо, — предупредила она жабок. — Клёпы, на фильтры. Людмила, ты на стрёме. Увидишь людей, делай… ну, ты знаешь что.

Людмила изобразила лапками нечто среднее между воинским салютом и неприличным жестом и растворилась в тени.

Магистраль пряталась под бронированным кожухом. Софья поднесла ладонь, и с пальцев стекло синее пламя. Кицунэ-би не жгло металл, оно поступало умнее. Молекулы стали вежливо расступались, как толпа перед каталкой в приёмном покое. Через минуту в кожухе зиял аккуратный овальный лаз с оплавленными в стекло краями.

Внутри гудел поток. Густой, тёплый, отдающий медью.

Софья приложила обе ладони к кабелям и открыла себя.

Ощущение было такое, будто в пересохшее русло пустили реку. Мана хлынула сквозь неё, через рёбра, через хребет, прямо в фиолетовую щёлку между мирами, которую она держала распахнутой за грудиной.

Там, в Обители, началось наводнение.

Она видела это внутренним зрением: сияющий поток катился по её саду, и чёрная плесень шипела, скукоживалась, смывалась с коры клёнов, как грязь под душем. Софья гнала энергию как растворитель, промывая каждый уголок, каждый корень, каждую тропинку.

— Клёпы, десерт! — выдохнула она.

Три упитанные тени вскарабкались на заводские фильтры и принялись выкусывать из них магическую грязь. Сгустки застарелых проклятий, ошмётки неудачных плетений, чёрные комки слежавшегося шлака исчезали в жабьих ртах с деликатным чавканьем.

Урчали они при этом так, что перекрывали турбины.

— Тише вы, обжоры.

Клёпа-вторая покосилась на неё с набитым ртом и всем видом показала: не мешай, бояре тут вкушают яства.

Поток лился и лился. Софья чувствовала, как Обитель расцветает. Запах персиков густел, наливался сладостью, клёны расправляли ветви, и даже старый плотоядный пень на дальней поляне довольно заворочался.

Всё шло идеально.

Настолько идеально, что она позволила себе прикрыть глаза и просто посмаковать. Тёплая река силы, урчание жабок, персики…

Первая ошибка за ночь. И, как водится, достаточно одной.

Поток под её ладонями дёрнулся и сменил полярность.

Софью тряхнуло, будто река на полном ходу развернулась и потекла в горку. Мана встала колом, а по кабелям снизу вверх побежало чужое, колючее, казённое.

Плиты Уложения. Соболевы вмуровали их в фундамент, и плиты честно спали, пока кто-то не начал несанкционированный отбор энергии. Теперь они проснулись и первым делом наябедничали.

Заводская сирена, всю ночь уныло гудевшая басом, вдруг сорвалась на ультразвук. Лисьи уши прижались сами, по хребту пробежала дрожь.

А по стенам цеха, от пола до потолка, побежала золотистая сетка. Тонкая, красивая, безжалостная. «Аегис», защитный контур КМН.

— Приятно, конечно, что оценили, — пробормотала Софья, отдирая ладони от кабелей. — Но лучше бы грамоту прислали.

Клёпы ссыпались с фильтров и сгрудились у её ног. Людмила материализовалась из тени и торопливо скрестила лапки. Сигнал был предельно ясен: беда, хозяйка, и беда ходячая.

Из клубов пара выступили силуэты.

Големы-охранники. Трёхметровые, гладкие, на гидравлике. Суставы шипели и пахли разогретым маслом. Софья потянулась к ним чутьём и упёрлась в пустоту: маны в этих болванах не было вовсе. Ни выпить, ни отравить, ни очаровать. Чистая механика с инструкцией вместо души.

Кто-то на этом заводе очень хорошо подготовился к встрече с кем-то вроде неё.

Стены завибрировали. Сквозь гул турбин пробился новый звук: тяжёлые ботинки, много, со всех сторон. Сектор переработки запирали грамотно, по всем правилам, отрезая выходы один за другим.

Полгода назад Софья бы села на пол и заплакала.

Теперь внутри неё лишь что-то тихо щёлкнуло, как выключатель. Страх никуда не делся, он просто встал в очередь. Первым к окошку прошёл девятисотлетний опыт зверя, который выбирался из капканов, когда предки этих людей ещё вскапывали репу.

Хвосты распушились. Зрачки сжались в иглы.

Хотите поймать лису, мальчики? Записывайтесь. Приём по предварительной записи.

— Домой, — скомандовала она жабкам.

Клёпы недовольно заурчали, но послушно нырнули в фиолетовую щёлку. Людмила задержалась на секунду, смерила големов презрительным взглядом и исчезла последней, напоследок иронично разведя лапками: мол, справишься, не маленькая.

Софья глубоко вдохнула и запустила пальцы в магические контуры цеха.

Коридоры послушно поплыли. Прямые углы перестали быть прямыми, параллельные стены пошли волной, а дверные проёмы принялись неспешно меняться местами. Големы, сверявшиеся с планом здания, начали упираться в стены там, где по чертежам значились проходы. Один с разгону вписался в колонну и застыл, обиженно шипя гидравликой.

С чертежами, ребята, беда: реальность их не читала.

Двери цеха вылетели с петель. Внутрь ворвались охранники, слаженно, красиво, стволами во все стороны.

И увидели пять Софий.

Пять фигур с хвостами прыснули в разные стороны, и каждая светилась, каждая оставляла за собой шлейф персикового запаха, и каждая на бегу обернулась и помахала рукой. Одновременно.

— Куда⁈

— Какая настоящая⁈

— Все! Огонь по всем!

Парализаторы захлопали, прошивая иллюзии насквозь. Двойники лопались персиковыми облачками, разбегались за стеллажи, ныряли в люки. Одна Софья демонстративно полезла в вентиляцию, застряла и начала звать на помощь, оттянув на себя целое отделение.

— Ой, мальчики, я застряла, подтолкните! Ой, только не трогайте меня… — иллюзия покраснела. — Ну… там…

Настоящая в это время уже бежала по крыше.

Вырвалась она через окно, разбив стекло синим пламенем, и теперь неслась по гребню цеха. Хвосты работали балансирами, раскачиваясь в противофазе, и каждый прыжок между корпусами выходил длиннее предыдущего.

Пять метров. Потом уже восемь! А теперь и вовсе двенадцать, с эффектным переворотом в воздухе, потому что могла.

За ней тянулся шлейф синих искр и пара. Внизу метались прожекторы, выли сирены, кто-то командовал в мегафон перекрыть периметр.

Софья летела над всем этим и, к собственному удивлению, улыбалась.

Сердце колотилось, лёгкие горели, где-то за спиной щелкали затворы. А ей было хорошо. Дико, неправильно, по-лисьи хорошо. Обитель за грудиной сияла чистотой, клёны шумели свежей листвой, и весь украденный океан маны плескался внутри, тёплый и её собственный.

Лисья проказа удалась.

Впереди выросла заводская труба. Высокая, кирпичная, последняя точка маршрута.

Взлетев по скобам на самый верх, Софья замерла на краю. Ветер рванул волосы, внизу расстилалась ночная промзона в оспинах прожекторов. С вышек уже наводились стволы, и в затылок ей смотрело штук двадцать парализаторов.

— Стоять! Не двигаться! Аномалия, вы окружены!

— Ага, — согласилась Софья.

И шагнула в пустоту.

Залп прошил воздух в том месте, где она только что стояла. Разряды сплелись в трескучий клубок, осветили трубу и погасли.

Но за миг до этого пустота приоткрылась. Тонкая фиолетовая щель, не шире дверной, мигнула на фоне ночного неба и захлопнулась, аккуратно забрав с собой одну лису.

На краю трубы остались лишь лёгкая дымка да странный, неуместный здесь запах. Сухие хризантемы и перезревшие персики.

…Софья рухнула спиной в груду автомобильных шин и раскинула руки. Грудь ходила ходуном, хвосты валялись вокруг неё, как выброшенные на берег русалки. Она все ещё находилась на территории завода, но крики доносились с противоположной стороны.