Дело не продлилось и месяца. Последним доводом оставалась тяжелая осадная артиллерия, а ее в распоряжении генерала Селиванова не было. Перевозку орудий под крепость осложняли как непосредственная близость врага, так и слабо развитая сеть железных дорог. Тем не менее 5 (18) ноября 1914 года началась вторая осада Перемышля.

Гарнизон австро-венгерской цитадели ответил на нее чередой вылазок на исходе кампании 1914 года. Да и брать Перемышль предстояло не артиллеристам, а пехоте. Что же представляла из себя неприятельская крепость? Британский военный корреспондент, находившийся в рядах русских войск, так описывал положение дел: «Годами лучшие австрийские инженеры подготавливали зоны обстрела; австрийская артиллерия знала точное расстояние до каждой точки вокруг крепости. Не было оставлено ни одного прикрытия, которое благоприятствовало бы продвижению противника. По ночам мощные прожекторы исключали всякую возможность неожиданной атаки»^[990].

В преддверии осады защитники Перемышля возвели новые земляные укрепления, оборудовали 24 опорных пункта, две сотни батарейных позиций. Помимо новых линий окопов суммарной протяженностью более 50 километров, венгерские инженеры установили миллион кубометров проволочных заграждений. Войска гарнизона не сидели сложа руки — весь декабрь 1914 года ими предпринимались попытки деблокировать крепость. Уверенность австро-венгерских солдат в благополучном для Перемышля исходе дела воплотилась даже в проекте памятника его защитникам. Впоследствии отлитые для него модели барельефов оказались русскими трофеями и были отправлены в Ставку.

Взятие Перемышля. Лубок периода Первой мировой войны

Начальник австрийского Генштаба генерал Конрад фон Гетцендорф намеревался разорвать кольцо осады извне. Однако осуществленное им наступление в Карпатах, при нехватке артиллерии и снарядов, провалилось и исчерпало обученные австро-венгерские резервы. Положение русских войск было немногим лучше. Бомбардировку фортов Перемышля из крупных калибров удалось начать лишь в первых числах марта 1915 года. Важным моментом здесь являлась доставка под крепость восьми 11-дюймовых береговых мортир из-под Кронштадта. Руководство начальника ГАУ генерала Маниковского работами по их установке на осадные лафеты позволило завершить ее оперативно^[991]. Тяжелые пушки заговорили. К 13 (26) марта командные высоты в периметре крепости оказались взяты русскими войсками под контроль. Но до того момента защитники Перемышля предпринимали отчаянные вылазки, в ходе одной из которых был ранен… Впрочем, здесь уместнее будет выглядеть текст приказа о награждении Георгиевской медалью: «Сапер Алексей Аннушкин… 12-я отдельная саперная рота, во время вылазки австрийцев 6 Марта из группы Седлиска, под крепостью Перемышль, под действительным артиллерийским огнем вывез, с явною опасностью для жизни, раненого военного инженера Капитана КАРБЫШЕВА»^[992]. Того самого Д. М. Карбышева — выдающегося военного инженера, будущего генерала Красной армии, ставшего символом мужества, стойкости и верности присяге. Сестра милосердия Лидия Васильевна Опацкая не выносила на себе раненого будущего супруга с поля боя, как о том нередко сообщается в печати. Однако спасение его жизни — в той же мере и ее заслуга. Ведь самоотверженная работа медиков, всех, от хирургов-профессоров до санитаров, являлась самым настоящим повседневным героизмом Великой войны.

Август 1914 года, идет наступление в Восточной Пруссии. Военный врач Лодыженский оказывает помощь однополчанам — финляндским стрелкам — после их боевого крещения: «Проехав верхом саженей триста в глубь леса, оказался в цепи стрелков и под обстрелом… Пули то и дело секли ветки. Скоро мне навстречу стали показываться раненые. Появились и ротные фельдшеры и санитары. Отдав повод Рекса легкораненому, я приступил к перевязкам. Перевязав первую группу раненых, я сел опять верхом и проскакал вдоль цепи стрелков на другой фланг. Там тоже были раненые, а по пути я видел несколько трупов — и немецких, и наших. Под вечер, когда бой затих, ибо немцы были отброшены, я объехал свои перевязочные пункты, разбросанные по лесу, и приказал, чтобы все собрались на указанной мной поляне. На пути к ней увидел только что выкопанную большую братскую могилу, куда сносили трупы павших в том первом и славном нашем бою»^[993].

Прошло менее месяца, операция провалилась, и 1-я армия отступала. 1-й передовой отряд Российского общества Красного Креста (РОКК) на позициях перевязывал раненых воинов. Пехотные полки отходили, но работа медиков не прекращалась. Солдат едва успевали грузить на подводы и отправлять на перевязочный пункт, чтобы оттуда доставить их в Гумбиннен. Неприятельские войска приближались, за последним санитарным поездом должен был следовать подрывной для уничтожения железной дороги. Отряд прибыл на станцию с 433 ранеными на двуколках. Товарный состав на путях уже был загружен. По воспоминаниям уполномоченного РОКК В. Н. Буторова: «Ехать дальше нагруженными, не имея ни провианта, ни перевязочных средств для раненых, на некормленых, переутомленных лошадях, с не менее усталыми санитарами было немыслимо. Я заявил коменданту, что даже если нельзя раненых погрузить в поезд, у меня нет другого выхода, как все же разгрузиться и оставить их на станции с одним или двумя студентами-медиками до прихода немцев. Комендант нехотя, но поезд задержал…»^[994]. Спешно разместив в нем пехотинцев, валившиеся с ног от усталости медики провожали взглядом уезжающий в Россию состав. «Было чувство, будто мы оставлены на произвол судьбы. Была еще полная темнота. Поставив санитара дежурить к коменданту, мы легли, покрывшись шинелями, на грязный пол пустой станции и заснули»^[995].

На Юго-Западном фронте в начале войны отличилась 52-я артиллерийская бригада… Наверное, смена темы выглядит несколько неожиданно, но она станет более ясна далее. Итак, 1-й дивизион этой артбригады в ночь с 26 на 27 августа (с 8 на 9 сентября) обеспечил артиллерийскую подготовку делу лейб-гвардии Московского, 205-го Шемахинского и 206-го Сальянского пехотных полков на высоте под Тарнавкой. Описание этого достаточно известного боя обнаруживает расхождение, не очень типичное для отечественной историографии Первой мировой войны. Согласно публикации советского времени, добравшись до хорошо укрепленной германской позиции без единого выстрела, московцы перекололи штыками неприятельское боевое охранение, взяли 28 орудий, заняли траншеи и удержали их с большими потерями для пытавшегося контратаковать ландвера^[996]. Словом, действия русских войск преподносятся как образцовые. Однако А. А. Керсновский указывает на понесенные лейб-гвардии Московским полком под Тарнавкой громадные потери: 63 офицера и 3200 нижних чинов, заодно давая без малого вдвое большее число трофеев — 42 пушки^[997]. Современный же исследователь А. А. Смирнов указывает, что полк в атаке пробежал сомкнутыми шеренгами 1,9 километра под беспрестанным неприятельским огнем из 48 орудий, затем усилившимся стрельбой из винтовок и пулеметов. Командир полка А. А. Михельсон предвидел кровавый исход наступления и потому откладывал его до наступления темноты, а затем и вовсе вверил командование полковнику В. П. Гальфтеру, якобы сославшись на контузию. Московцы буквально рвались в бой, офицерам не терпелось отличиться в 102-ю годовщину Бородинской битвы, но удивляться обилию потерь в полку не приходится. «С учетом грамотных действий офицеров-московцев в предыдущих боях, речь, думается, надо вести… о “гвардейских амбициях” (или, если угодно, о “гвардейской фанаберии”)», — резюмирует А. А. Смирнов^[998].

В том же бою отличился штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка Г. М. Пантелеймонов: «Будучи начальником пулеметной команды и находясь со своими пулеметами в кольцевом окопе, защищавшем в ночь захваченную неприятельскую позицию с сорока орудиями, своим мужеством и искусными действиями, не взирая на тяжелое положение и большие потери, в большей степени содействовал отбитию атак германцев и австрийцев, предотвратил обход нашего фланга, и тем способствовал удержанию нами взятых орудий»^[999]. Сегодня его имя вряд ли что-нибудь скажет широкому кругу читателей, а между тем двумя годами ранее за выстрелами этого офицера следил весь мир. Подпоручик Пантелеймонов входил в число 85 офицеров, представлявших Российскую империю на V летних Олимпийских играх 1912 года в Стокгольме — последней Олимпиаде старого мира. Более того, именно продемонстрированные им результаты стали «выстрелами престижа» на тех Играх, в целом оказавшихся провальными.