Дата боя упоминалась мной ранее — он пришелся на день солнечного затмения. Уже в эмиграции, в чине подполковника Сливинский не забыл об этом редчайшем явлении природы, давая превосходное описание сражения: «С неба на землю спускалась желтая мгла. Солнце покрывалось полупрозрачным диском, окаймленным серебряным сиянием. Наступало полное затмение солнца. Закрытое еще темной пеленой солнце тускло светило; столбы неулегшейся пыли, перевитые желтыми лучами, мрачными тенями гуляли по полю. Желтый ковер недавно сжатой пшеницы был усыпан красными и голубыми цветами — маками и васильками: то были тела убитых и раненых австрийцев. Между ними, но значительно реже попадались серо-желтые пятна — тела погибших и раненых русских»^[983].

Успех дела под Ярославицами не был использован для развития русского наступления, но войска генерала Келлера одержали безоговорочную победу. Начальник дивизии и ряд других офицеров заслужили ордена Св. Георгия 4-й степени, ротмистр Барбович удостоился Георгиевского оружия, а ингерманландцы — коллективного отличия, Георгиевского штандарта.

Эти несколько боев начального периода Первой мировой на Русском фронте могут служить исчерпывающей иллюстрацией того, что я выше назвал «повседневным героизмом» их участников, коих — и боев, и бойцов — история войны насчитывает гораздо больше, и на земле, и в небе.

Ведь кто еще из героев и которое из событий начала кампании 1914 года остаются памятны? Конечно же, авиатор штабс-капитан П. Н. Нестеров и его таран. В начале сентября его 11-й корпусный авиаотряд участвовал в сражении за Львов. Нестеров не только осуществлял воздушную разведку, но и произвел успешное бомбометание над австрийской территорией. Авиабомбами послужили всего две артиллерийские трехдюймовые гранаты. Донесение Нестерова в штаб 3-й армии гласило: о результатах судить сложно, разрыв гранат поднял облако дыма и пыли над площадью у Равы-Русской. Однако это была одна из первых бомбардировок, проведенных русской авиацией в Первую мировую войну.

Командование противника объявило награду тому, кто собьет досаждающего русского. В свою очередь австрийцы не оставались в долгу. Их пилоты вели авиаразведку, и среди них — летчик-наблюдатель барон Фридрих фон Розенталь, сын хозяина имения в городке Жолква. Там, в замке был устроен штаб 3-й армии. Австриец даже сбросил над расположением 11-го корпусного авиаотряда бомбу, но та не разорвалась, угодив в толщу песка.

На совещании армейской разведки было принято решение пресечь дальнейшие вылеты австрийцев над позициями русских войск. Штабс-капитан Нестеров дал слово офицера: неприятель перестанет летать.

В начале Первой мировой войны бои в небе были редкостью. На аэропланах не устанавливалось вооружение, авиаторы располагали только личным оружием. Стычка в воздухе обращалась дуэлью. Однако Нестеров отказался взять с собой даже браунинг, заявив, что обойдется без него. Он решился на невиданный шаг — атаку аэроплана противника шасси собственного аппарата, то есть воздушный таран.

«Геройский подвиг и гибель знаменитого летчика штабс-капитана П. Н. Нестерова». Лубок периода Первой мировой войны

8 (22) сентября 1914 года, вылетев с аэродрома на легком моноплане «Моран Солнье G», Нестеров направил его наперерез тяжелому немецкому истребителю Albatros D.II с Францем Малиной и бароном фон Розенталем на борту. План отважного авиатора заключался в ударе колесами шасси по краю несущей плоскости «Альбатроса». Но ему не суждено было сбыться.

В акте расследования гибели штабс-капитана Нестерова говорилось: «Вследствие трудности учесть поступательную скорость обеих машин, аппарат штабс-капитана Нестерова не ударил австрийский аэроплан колесами, а врезался мотором между двумя несущими поверхностями бимоноплана. Доказательством сего служат: совершенно изломанный винт Морана… отделение мотора от аппарата и отдельное его падение на землю метрах в 130 от первого»^[984].

«Альбатрос» был сбит, его экипаж погиб от столкновения аэроплана с поверхностью земли. Машина Нестерова, став значительно легче после срыва мотора с петель, оказалась неуправляемой. Сам авиатор выпал из нее, но, судя по всему, в момент падения на грунт Нестерова уже не было в живых. Перелом позвоночника или удар головой о ветровое стекло — так или иначе, первый в истории воздушный таран стал роковым для его автора. Писатель А. Н. Толстой, провожавший Нестерова в последний путь, писал: «Отважный и умный Нестеров, однажды поднявшись на воздух, не мог уже спокойно жить на земле. Он полюбил воздух и знал, что только там настигнет его смерть. Он первый рассчитал математически и сделал “мертвую петлю”. Он изобрел нож для рассечения цеппелинов, считая их допотопными пузырями. Он придумал и много раз репетировал атаку в воздухе на аэроплан. Он был птицей, но захотел стать соколом. Воистину новых, невиданных героев открывают нам времена»^[985].

С тех трагических и славных дней миновало более столетия. «Мертвая петля» остается сложной и зрелищной фигурой высшего пилотажа. Таран, «оружие героев», в годы Великой войны был повторен всего дважды: русским асом поручиком А. А. Козаковым и лейтенантом Королевских ВВС Великобритании Лесли Форбсом в 1915–1916 годах. Первый 18 (31) марта 1915 года «по собственному почину взлетел у с[ела] Гусов на своем аппарате, погнался за германским аэропланом, производившим разведку в нашем тылу и бросавшим бомбы в Гузовский аэродром, настиг его близ усадьбы Воля-Шидловская и хотя не успел опрокинуть врага особым якорем, сбил его, с явной опасностью для собственной жизни, ударом своего аппарата о верхнюю плоскость неприятельского»^[986]. А второй 23 (10) сентября 1916 года нанес крылом своего истребителя удар по «Альбатросу» немецкого авиатора лейтенанта Ханса Раймана. Тот погиб, Форбс едва сумел посадить поврежденный аэроплан и сам был тяжело ранен^[987].

Князь императорской крови Олег Константинович, павший на поле брани

В том же сентябре 1914 года был смертельно ранен на поле боя князь императорской крови Олег Константинович Романов. Изначально он служил в штабе лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, но рвался на передовую и, наконец, был назначен командовать взводом 5-го эскадрона. Это решение стало для князя роковым. 27 сентября (10 октября) 1914 года он возглавил атаку взвода на неприятельский разъезд, но оторвался от однополчан. Когда другие гусары врезались в разъезд, Олег Константинович уже упал с резвого скакуна. В князя выстрелил недорубленый германский кавалерист. «Взводный Попанов видел, как Их Высочество упали с лошади, подъехал с вольноопределяющимся Бобринским к Е[го] В[ысочеству], стали поднимать их, и увидали что они ранены, они стали спрашивать Е[го] В[ысочество], что больно вам, Их В[ысочество] говорили, что мне не больно», — вспоминал унтер-офицер того же взвода Карлов^[988]. Два дня спустя князь скончался, незадолго до смерти удостоившись ордена Св. Георгия 4-й степени. На состоявшемся тем же вечером семейном совете было решено похоронить его не в фамильной усыпальнице Романовых в Петропавловском соборе, а в подмосковном поместье Осташево. Сам император Николай II дал свое одобрение на это, хотя складывался уникальный прецедент. Воспитатель великого князя Олега, генерал-майор Н. Н. Ермолинский вспоминал: «Светлое, детски чистое лицо князя было отлично освещено верхней лампой. Он лежал спокойный, ясный, просветленный, будто спал»^[989].

Наконец, тем же месяцем, 17 (30) сентября войска 11-й армии генерала от инфантерии А. Н. Селиванова осадили крепость Перемышль. Эта австро-венгерская цитадель, окруженная поясом из 15 фортов, была крепким орешком. Междуфортовые промежутки защищались артиллерийскими батареями и опорными пунктами пехоты. Сложенные из кирпича укрепления были усилены либо заменены бетоном. Сокрушение стен фортов потребовало бы использования тяжелой артиллерии. При этом в самом Перемышле имелись броневые установки для гаубиц, а арсенал крепости насчитывал сотни стволов.