Генерал А. Н. Розеншильд фон Паулин (1860–1929)

Официальный ренессанс розги в Русской императорской армии случился не сразу. Интересно, что в течение предыдущего десятилетия в печати не раз поднимался вопрос об экзекуции палками — и для сдерживания криминала, и в качестве воспитательной меры, причем всякий раз с оглядкой на Запад. Буквально пара цитат в качестве иллюстраций: «Логика и жизнь показывают, что мы сделали ошибку, отменив розгу. Мы сделали ошибку, судя по себе и руководствуясь равноправностью с мужиком. Для интеллигентного человека всякое наказание будет более чувствительно чем для грубого крестьянина, потому, что его нервы в общем чувствительнее, чем у последнего, что весьма понятно. Поэтому интеллигент воображает себе розги чем-то ужасным, хуже ледяной воды, и согласен лучше год скучать в тюрьме, чем перечувствовать двадцать пять розог в течение двух минут… Впрочем, уж если соблюдать буквально равноправность интеллигентов с мужиками, то лучше распространить розгу на первых, чем лишать столь действительного, хотя и горького лекарства вторых, а лекарство это незаменимое по верности и скорости воздействия; недаром же наше правительство все-таки пользуется им в экстренных случаях, не даром применяется оно до сих пор и в лицемерной Англии; не даром датский министр юстиции хлопотал о реставрации ея в Дании, а ведь Дания одно из просвещеннейших и благоустроеннейших государств в Европе, а датчане наравне со Шведами и Норвежцами самая нравственная нация в Европе… И я стою за розги только во имя гуманности, как по отношению к виновным, так и по отношению к потерпевшим»^[920].

«Внешкольная розга широко практикуется за границей. Староста и старшина там свободно могут наказать розгами ребенка, внушая ему основы законности. Розга давно практиковалась и практикуется в Англии… Авторитет семьи, государства и Церкви там высок. Там не наблюдается возмутительного отношения русских детей к своим родителям, священникам, власти. А у нас с порывом к не ограниченной ни Божескими, ни человеческими законами свободе при первой же попытке обуздать молодого хулигана, подымается вой протеста и негодования. Вероятно протестующие слишком много имеют за собой грехов, что так боятся введения розги. Вероятно, опасаются, как бы и им не влетело. Считаться с этим воем журнальных кликуш и истерическими завываниями русской радикальствующей интеллигенции, давно уже порвавшей со здравым смыслом, нельзя. Надо в возможно скорейшем времени снова ввести неразумно брошенную розгу и ею образумить и на путь правды направить растущее поколение. Поэтому, от всей души приветствуем первое, столь целесообразное применение ее»^[921].

Впрочем, военным было мало дела до этаких бессовестных рассуждений. Изначально Верховное главнокомандование для удержания дисциплины вообще и борьбы с дезертирством в частности прибегло к организации военно-полевых судов. По замыслу, они должны были разбираться в совершенных преступлениях без проволочек, карая виновных и отбивая желания преступить закон у других военнослужащих. На деле устраивать военно-полевые суды могло одно лишь командование фронтами, армиями и военными округами. Исключительное право на них предоставили комендантам осажденных крепостей и командирам частей, угодивших в окружение. Немудрено, что бумажные потоки из действующей армии в суды скоро вышли из берегов, и судопроизводство безнадежно забуксовало. Переписка между штабами затягивала следствие, лишая последнее смысла. 14 (27) ноября 1914 года Николай II санкционировал спуск военно-полевых судов на полковой уровень. Командиры не замедлили воспользоваться новшеством. Дела заводились по сложным преступлениям, проступкам многонедельной давности, а наряду с этим — мелким нарушениям, мера наказания за которые тоже была невелика. Часто выносились и оправдательные приговоры. В целом военно-полевые суды быстро стали обыденным для войск явлением и мало кого пугали самим фактом своего существования. Это подтолкнуло генерала Алексеева к мысли о необходимости прямого действия и в наказаниях за преступления, и в их профилактике, а именно — возвращении телесных наказаний. Виновным предлагалось всыпать розог сразу после задержания, не доводя до военно-полевых судов^[922]. Идея Алексеева была воплощена в жизнь уже в 1915 году.

Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Янушкевич указывал в приказании от 17 (30) июля 1915 года: «Обратить внимание командующих армиями, что телесные наказания как мера исключительная, допустимы лишь в отношении особо порочных нижних чинов и в случаях, не терпящих отлагательства, для примера другим, когда прочие меры дисциплинарного или судебного воздействия признаются на достигающими цели; применение же телесных наказаний в виде постоянной меры или нанесение нижним чинам побоев начальствующими лицами, имеющее безусловно деморализующее влияние на войска, никоим образом допущено быть не может…»^[923]. Данная цитата — сама по себе свидетельство того, что в армии злоупотребляли розгами, иначе и в приказе не было бы нужды. К порке предписывалось прибегать лишь в особых случаях, нанесение ею ущерба морали войск в целом было очевидно, а рукоприкладство и вовсе строго воспрещалось. К сожалению, на деле эти условия нередко и соблюдались условно. Особенно популярными телесные наказания стали в формировавшихся дивизиях 2-й и 3-й очереди. Там 25 розог мог получить даже зазевавшийся и не отдавший офицеру воинского приветствия нижний чин. Еще более вопиющим примером является наказание П. Н. Баева, ефрейтора 8-й роты не второочередного, а лейб-гвардии 4-го Императорской Фамилии стрелкового полка. Он храбро воевал, ходил в разведку, был дважды контужен и трижды ранен в бою, но когда отказался от награды, «получение каковой по старому статусу считал незаконным», то получил четверть сотни ударов розгами!^[924]

Отношение солдат к подобным мерам воздействия было характерно: «Лучше смерть, чем переносить весь этот ужас и позор» ^[925]. Причем даже два с половиной десятка ударов не являлись предельно допустимым количеством. Оно могло достигать от 70 до 80 розог, как в случае вооруженных беспорядков, учиненных 18 сентября (1 октября) нижними чинами 78-й маршевой роты при следовании со станции Озеряны в Варковичи^[926]. Столь суровому наказанию были подвергнуты 85 солдат в присутствии прочих нижних чинов; еще шестерых бунтарей осудили на 4 года заключения в исправительным арестантском отделении, семерым срок скостили до двух с половиной лет^[927].

Телесными наказаниями в действующей армии не преминула воспользоваться и антивоенная пропаганда, давя на свежие раны. Вот пример прокламации, сбивавшей с толку ратников 437-й пешей Черниговской дружины:

«Товарищи солдаты!

По приказу главнокомандующего, к вам, крестьянскому и рабочему люду, отныне применяется самый гнусный, бесчеловечный вид наказания — розги. Бичом согнали вас сюда, оторвали от родимых полей, жен и детей, чтобы через две-три недели повести на убой новый запас человеческого мяса под германские пули. Розгой хотят поддержать в вас дух повиновения и патриотизма. Что русскому правительству до горя, до обид, до достоинства русского народа?! Розгами пороли исправники по повелению свыше русских крестьян, добивавшихся земли и воли. Розгами расправляются сейчас с русским солдатом, безропотно отдающим свою жизнь за чужое дело, в которое вовлекло его русское самодержавие и правительство чиновников и помещиков»^[928].

Норовя избежать постыдного наказания, фронтовики шли на различные ухищрения, вроде этого в 290-м пехотном Валуйском полку ранней весной 1916 года: «А у нас новость вот какая, одному рядовому приговорено было 16 розок, и тут же хотели привести в исполнение, приказали ему снять штаны, но увидели на жопе, что нарисован Спаситель, через что и не стали его безпокоить»^[929].

Неизвестно, был ли находчивый нижний чин наказан за такое святотатство. Подобные выходки более известны из последующего советского периода и уголовной субкультуры той поры. Воспетая Владимиром Высоцким «наколка времен культа личности» — это исторический миф о татуировках с профилем Сталина на груди в качестве оберега. Такие наколки якобы позволяли приговоренным к высшей мере наказания избежать расстрела: ведь нельзя стрелять в лицо вождя! В действительности столь суровые приговоры приводились в исполнение иначе: начиная с 1920-х годов установилась своеобразная традиция — убивать пулей в затылок^[930].