О том, как последнее наступление кайзеровской армии в 1918 году разбилось о винные и продовольственные склады, я уже упоминал ранее. Командующий 3-й армией генерал-полковник Карл фон Эйнем именовал свои войска не иначе как бандой воров. Он же в конце июня предлагал создать при каждом немецком батальоне специальные взводы, дабы те пресекали «произвольное обзаведение трофеями» — проще говоря, грабежи^[911]. Однако даже эта мера уже не спасла бы ни дисциплину в немецкой армии, ни ее саму от поражения в войне.

Огонь по своим: опыт Великой и других войн

Сперечисленными в главе суровыми приказами на руках было бы проще всего обвинить генералов Русской армии в кровожадности, стремлении уничтожить побольше собственных солдат и тому подобных смертных грехах. Для понимания же данной проблемы необходимо учитывать несколько нюансов.

Прежде всего на риск быть убитым в спину ради шанса сдаться в плен шли главным образом ополченцы 2-го разряда. Далее — да, поощряющих огонь по своим приказов армейского и даже фронтового уровней хватало. Однако они, начиная с 1914 года, являлись следствием инициативы на позициях. Более того, отнюдь не все командиры решались срезать перебежчиков пулеметными очередями, а тем более палить по ним из пушек. Неспроста командование наверху не приветствовало таких проявлений «гуманизма». Еще бы, ведь отказ открывать огонь по изменникам — это нарушение сразу ряда приказаний, уже известных читателям. Не поддерживать самозародившуюся в действующей армии высшую меру пресечения генералитет тоже не мог, так как это было бы равносильно поощрению сдачи войск в плен. Много хуже другое: в штабах расстрелы вслед могли поддерживать, расстрелами вслед могли просить не злоупотреблять, но в целом их воспринимали как неизбежное зло, как безальтернативную меру. Никакого анализа существовавшей проблемы, хотя бы на уровне сбора статистики, никто не проводил, и подобных исследований не инициировал.

По той же причине неверно говорить о системном характере явления стрельбы по своим, — оно таковым не было, да и быть не могло. Истребление перебежчиков скорее можно сравнить с реакцией армейского организма на отторжение его отдельных клеток, прогнозируемое в теории, но непредсказуемое на деле. При этом условных фагоцитов, специальных подразделений для расстрела бегущих в плен из окопов, в Русской армии так и не появилось. Огонь велся теми же либо соседними линейными частями, и это почти всегда происходило спонтанно. Конечно, такие расправы не могли не вызывать ненависти к чинившим их, будь то артиллеристы или ударники. «Человеческий фактор» и нередко порождаемая им неразбериха оказались живучи. На Халхин-Голе советские стрелковые части накрывал обстрел по оказавшимся в тылу японским войскам, а вражеский огонь из мелкокалиберного орудия по переднему краю обороны одного из полков Красной армии командир последнего принял за артобстрел по своим^[912].

…Заградотряды впервые появились в ходе Гражданской войны в России, тогда же возник и сам этот зловещий термин^[913]. Их первоочередными задачами были борьба с мешочниками, спекулянтами и шкурничеством в рядах РККА. Детище Народного комиссариата по продовольствию, заградотряды были упразднены в 1921 году. Они возродятся из небытия в структуре НКВД 24 июня 1941 года постановлением Совета народных комиссаров — для задержания дезертиров и вообще любых подозрительных личностей вблизи линии фронта^[914]. Образованные знаменитым приказом № 227 «Ни шагу назад» от 28 июля 1942 года заградотряды будут армейскими, станут располагаться в тылу неустойчивых дивизий и пресекать паникерство и беспорядочное отступление. Документы свидетельствуют о том, что заградительные части далеко не всегда были способны останавливать массы деморализованной пехоты и зачастую беспрепятственно всех пропускали^[915]. При этом они нередко участвовали в боях, несли потери от гитлеровских авиабомбардировок и артобстрелов. Пулеметные расчеты из холеных энкавэдэшников, подло косящие красноармейцев пулями в спину, — образ весьма далекий от исторических реалий в своей карикатурности.

В Первую мировую из действующей армии не только сдавались неприятелю в плен, но и дезертировали в тыл. Бороться с отлучками посредством пулеметов и артиллерии было невозможно, особенно учитывая несоразмерность такой кары деянию. Командование, пусть и не сразу, положилось на проверенный столетиями способ. Однако рассказ о нем — это тема следующей главы.

«НЕУЖЕЛИ ЭТА РОЗГА ТАК БОЛЬНО СЕЧЕТ?»^[916]

Верная указка — не кулак, а ласка?

Наверное, мало кого из читателей в детстве не впечатлил рассказ «После бала» Льва Толстого и описанное в нем избиение солдата-татарина шпицрутенами в Прощеное воскресенье. Это произведение было опубликовано в 1911 году, уже после смерти писателя. К тому моменту в Русской императорской армии являлись отмененными и шпицрутены (с 17 / 30 апреля 1863 года), и розги (с 30 июля / 12 августа 1904 года). Рукоприкладство отменено не было, поскольку официальной мерой наказания и не являлось. Как и любое неприглядное явление, оно оставалось фигурой умолчания в русском офицерском корпусе. Впрочем, иногда чьим-либо волевым решением сор выметался из избы. Легендарный военный теоретик генерал М. И. Драгомиров, в 1889 году возглавив Киевский военный округ, один из первых приказов по округу начал фразой: «В войсках Киевского военного округа дерутся…» Он наделал немало шума и породил ворох обвинений в адрес генерала Драгомирова — от пособничества социалистам до подрыва офицерского престижа и дисциплины в войсках. Год спустя он как командующий присутствовал на маневрах войск округа: «Пропуская мимо себя какую-то часть, генерал Драгомиров остановил повозку обоза, на которой сидел какой-то солдат. “Почему ты не в строю, а на повозке?” — “Так что, Ваше Высокопревосходительство, я ноги натер”. — “Слезай с повозки и разувайся”. Солдат неохотно слез, снял сапоги и портянки. Ноги оказались в полной исправности. Генерал Драгомиров обозлился, выругал солдата и несколько раз огрел его своей палкой. Затем. М[ихаил] Ив[анович] тут же присел на камень и, махнув рукой, сказал: “Да, в Киевском военном округе дерутся…”»^[917].

При этом нередко считается, что в начале XX века телесные наказания и рукоприкладство вообще канули в небытие. Крупнейший специалист по истории Русской императорской армии П. А. Зайончковский писал: «Большое число офицерских воспоминаний, изученных нами, включая и мемуары тех офицеров, которые затем продолжали свою службу в Красной армии, не содержит упоминаний о подобных случаях.

Ничего не говорят об этом в своих воспоминаниях и советские маршалы, служившие солдатами в дореволюционной армии (Жуков, Буденный). Это дает основание полагать, что каких-либо случаев систематического рукоприкладства, а тем более издевательств и истязаний солдат в армии не было»^[918].

Классик историографии объединяет в своем предположении случаи и систему, хотя это скорее взаимоисключающие понятия. Между тем в годы Первой мировой и возвращение порки в армейский обиход было закреплено приказом, и случаев бессистемных телесных наказаний в действующей армии тоже хватало. Чего стоит следующая запись в дневнике генерал-лейтенанта А. Н. Розеншильд фон Паулина от августа 1914-го: «В один из дней дежурный офицер, обходя помещения, наткнулся в конюшне на карточную игру на деньги, в которой принимали участие вахмистр команды конных разведчиков — георгиевский кавалер, мой конюх-бомбардир и еще один рядовой. Приказал вахмистра разжаловать и перевести рядовым в Вяземский полк, бомбардира также разжаловать и обоих рядовых выпороть в присутствии команды. Произвело отличное впечатление»^[919].