Однако розгами дело не ограничивалось. Философ Ф. А. Степун записал в дневнике 5 (18) апреля 1915 года: «Воочию вижу, как нашим “христолюбивым” воинам спускают штаны и как их секут прутьями по голому телу, “дабы не повадно было”. Впрочем, зачем же сразу говорить о порке? Разве недостаточно того, что всех наших солдат ежедневно ругают самою гадкою руганью и что их постоянно бьют по лицу?»^[931]. Да, рукоприкладство в армии было запрещено. Да, генерал Брусилов предписывал поддерживать дисциплину «не мерами взыскания, окриками, а тем более рукоприкладством, ко торого в армии быть не должно, а твердым внутренним порядком, постоянным надзором, словом, воспитательным и мерами…»^[932]. Однако свидетельств избиения нижних чинов старшими по званию, к сожалению, существует немало.

Эта страница истории военной повседневности Первой мировой до сих пор по большей части остается в тени, и в ней имеется несколько важных нюансов. Избивать рядовых позволяли себе отнюдь не только опаленные войной кадровые офицеры. В ряде случаев самоутверждаться среди фронтовиков через их же избиение пытались прапорщики с несколькими месяцами ускоренных курсов подготовки за плечами, скороспелые плоды военного времени.

Сделать предположение, хотя и сугубо умозрительное, относительно еще одной из причин избиения нижних чинов Русской императорской армии представителями офицерской касты позволяет исследование историка А. А. Смирнова о практике ношения солдатской военной формы офицерами в действующей армии. Высочайшее повеление от 22 ноября (4 ноября) 1912 года предписывало офицерам надевать рубахи и шинели рядовых, «дабы не слишком выделяться среди солдат и тем избежать ненужных потерь»^[933]. Одним из следствий такого решения стало буквальное смешение офицеров и нижних чинов уже в первые месяцы войны. А. А. Смирнов приводит такое свидетельство периода Варшавско-Ивангородской операции 1914 года: «…одетые в солдатскую форму (только кокарды офицерские), не могли привести людей в порядок (их в толпе люди не замечали и не отмечали)»^[934]. Генерал-лейтенант Я. М. Ларионов — тот и вовсе обвинял переодевание офицеров в солдат в подрыве дисциплины в армии и престижа командиров. Не показалась ли кому-нибудь из них зуботычина простым и действенным способом восстановить status quo, в то же время укрываясь от неприятеля под личиной солдата? Как знать, — повторюсь, это лишь версия, притом рисующая довольно отталкивающий образ русского боевого офицера.

Однако и компенсация нехватки авторитета кулаками это не аксиома. Даже опытные командиры без зазрения совести мордовали призванных из запаса одногодков. Доходило до греха, и тогда штык пожилого солдата вместо соломенного чучела входил до упора в грудь обидчика. Убийцу брали под арест, и, получив одного, смерть недолго дожидалась второго^[935].

Для любого офицера на передовой издевательства над подчиненными были сопряжены с риском для жизни, — риском получить пулю в ответ: «В воспоминаниях описан случай, когда молодой прапорщик отвесил по оплеухе рядовым, не отдавшим вовремя честь. Через несколько дней эти солдаты, назначенные на артиллерийский наблюдательный пункт на передовой под начало своего обидчика, расстреляли его, представив дело, как будто офицер был убит немцами по собственной неосторожности»^[936].

В одной из дружин Ораниенбаумского гарнизона опоздавшему из отпуска после Рождества нижнему чину ротный командир приказал всыпать 25 розог. Из всей роты будто бы лишь один солдат согласился исполнить постыдное наказание, после чего пропал без вести, а вскоре был убит и офицер. Рядовой 47-го пехотного запасного полка Татеос Наджарьянц воззвал к однополчанам о помощи: «Братцы, не выдайте меня, будьте человеками», за что тут же был обвинен в подстрекательстве других к неповиновению^[937]. В тылу свободы для рукоприкладства было больше, а риска крепко пожалеть о содеянном — меньше. Нет нужды говорить, как скверно это могло влиять на мораль будущих воинов. Показательно другое: пара приведенных выше примеров рукоприкладства указана в советском издании межвоенного периода без привязки ко времени происшествий и к персоналиям. Они практически повисают в воздухе, ведь не считать же подтверждением тезиса «телесныенаказания… явились в армии рассадником новых “преступлений”. И безграничного произвола» цитируемые далее частушки неизвестного происхождения: «Коли немец не колотит, Взводный шкуру мне молотит», «По окопу немец шкварит, По сусалам взводный жарит», «Немцу взводный ручку жмет, А нам взводный морду бьет»^[938]? Впрочем, нехватки свидетельств распускания рук офицерами не было еще в дореволюционной левой печати. «Всякий раз, как только не отдашь командиру батальона честь, он сам наносит пощечины. Взводный 4-го взвода 1-й роты Земель и еще три солдата, будучи в карауле, потребовали от одного офицера [сказать], кто он, и, не получив ответа, приблизились к нему. Офицер этот начал избывать солдат, но Земель и его товарищи в свою очередь платили ему тем же. За такое нарушение дисциплины Земель был расстрелян. В 433 Новгородском пехотном полку телесные наказания применяются систематически. За неявку на занятия три солдата 3-й роты были избиты нагайкой. Один солдат той же роты получил 25 ударов розгами за самовольную отлучку, а другому за такое же “преступление”… наказание было отменено только тогда, когда 1-я и 3-я роты восстали против такого насилия с криками “Долой розги!”. Командир 3-й роты ударил кулаком солдата за то, что тот не ответил на вопрос»^[939].

В то же время в советской литературе не говорилось о том, что распускающего руки офицера мог ждать не только само-, но и военный суд. Так, в 1916 году командир 647-й пешей Волынской дружины подполковник И. Э. Хондзинский ударил старшего унтер-офицера, что стало причиной разбирательства. Тогда же командир 2-го Сибирского железнодорожного батальона полковник И. К. Липинский стукнул рядового Г. Биену по плечу и толкнул его; офицера ждали выговор и отстранение от должности, если подобное повторится^[940].

Но в 1917-м новая власть была неспособна бороться с такими старорежимными язвами армейского быта, как телесные наказания и избиения, и своего бессилия не скрывала. На заседании Временного Комитета Государственной Думы 13 (26) марта 1917 года депутаты трудовик Н. О. Янушкевич и прогрессист Ф. Д. Филоненко делали доклад по итогам поездки на фронт: «Некоторые солдаты прямо говорили: “У нас такой-то командир, мы его убьем, у нас организовано убийство!”, “Что вы ему на это скажете?”. Мы говорим: “Успокойтесь, дурака не валяйте, временное правительство этот вопрос так или иначе разрешит… ”. <…>

Рукоприкладство в армии должно быть изъято, но оно настолько вкоренилось, что многие не могут от него отстать. Когда солдаты спрашивали нас, можно ли бить, то мы при офицерах говорили: “Нет, нельзя”, и ничего другого, конечно, говорить не могли. У нас вообще впечатление отрадное, и если бы офицеры сумели перестроить свои отношения на новых началах, а это необходимо, то дело было бы сделано. Теперь самый острый вопрос, по нашему мнению, как свою задачу исполнит офицерство…»^[941].

«Этот вопрос так или иначе» был переложен на офицерский корпус Русской армии, без того оказавшийся козлом отпущения в условиях демократизации армии. Решения могли быть различными. Кому-то они и не требовались: «- Вот с тебя и начнем! — сказал ему штабс-капитан Карпов и дал ему две затрещины, по каждой щеке. Это видели и солдаты, но за демагога не заступились: авторитет Карпова в роте еще не был поколеблен.

— Бил сукиных сынов в мирное время, — продолжал он, — бил врагов, трусов и подлецов в военное время, а в революцию буду бить тех и других!

Ротный комитет в карповской роте работал за Карпова, величая его по имени и отчеству, советуясь с ним и сообща разрешая ротные дела. Были даже на “ты”.