Пятидесятитрехлетняя Пак Покхи сидела на скамейке у двери 1–2.

На ней был поношенный стеганый пуховик с синими цветочками и дешевая вязаная шапка, к груди она прижимала потрепанный временем рюкзак.

– Ну и мороз… просто ужас.

Вообще, в последнее время Покхи все чаще разговаривала сама с собой, а ее самочувствие стремительно ухудшалось: проще было перечислить болезни, которых у нее не было. Зимой все ломило, тянуло, ныло и жгло, особенно суставы. Лед, которым покрылись скамейки, впивался в кости, как иглы, пробирая до самого нутра. Покхи протерла лицо потрескавшимися ладонями, шершавыми и грубыми, как наждачная бумага.

От нее пахло старостью и затхлостью. Прожив больше пятидесяти лет, женщина чувствовала, что ее тело постепенно усыхает: от нее оставалась одна оболочка. Она была уверена, что медленно увядает.

Всю жизнь Покхи только и делала, что подметала, вытирала, убирала. Пока была помоложе, перебивалась работой на кухнях, переходя из одного заведения в другое, а с тех пор, как устроилась в клининговую фирму, – мыла подъезды, залы, учреждения. В общем, куда отправят, там и убирала. И хоть Покхи была самой обычной уборщицей, сама она считала, что ее призвание – делать этот мир красивее и чище. Но красота – это то, что блестит, выделяется и выглядит дорогим, а Покхи совершенно не подходила под это описание, поэтому неустанно натирала до блеска свою рабочую форму, стремясь хоть как-то соответствовать призванию.

Работа по украшению мира была неблагодарной и сложной: тебе нельзя попадаться на глаза, но плод твоего труда должен быть виден всюду. Со временем Покхи нашла идеальную схему, как оставаться незаметной для окружающих.

Она чувствовала себя чем-то вроде прозрачного плинтуса у стены в каком-нибудь огромном здании. Работала как свежий шов силикона между плитками в туалете: аккуратно, незаметно, надежно; всегда двигалась быстро, не издавая ни звука. Женщина старалась избегать контакта с людьми, да, впрочем, они и сами не обращали на нее никакого внимания и проходили мимо, словно ее и вовсе не было. Одни, завидев ее с мешком мусора, спешно обходили стороной, другие же, наоборот, не раздумывая, бросали еще и свой мусор, будто она держала его в руках как раз для этого.

Когда полы пачкались, она мыла их снова и снова. Покхи неустанно отмывала каждый угол, каждую щель, чтобы поддерживать красоту вокруг, но тем не менее каждый раз искала место, где бы присесть хоть на минуту, чтобы перевести дух. Хоть окружающим до нее не было дела, развешанные по углам камеры наблюдения следили за ней пристальнее, чем кто-либо другой. И чем больше было людей вокруг, тем сильнее ощущался этот давящий взгляд: казалось, она сама не человек, а поднадзорный объект.

Пульсирующая боль в ногах с каждым днем усиливалась, поэтому она судорожно искала глазами те редкие уголки, где можно было бы хоть ненадолго присесть. Как правило, они были мрачными и грязными: кладовка с инвентарем и чистящими средствами для уборки, углы у труб на подземной парковке, затхлый закуток склада. Такие места – без окон, без воздуха – душили. Покхи чувствовала себя тараканом. Иногда, убирая туалетные комнаты, она позволяла себе присесть на край унитаза.

Не видя солнечного света, Покхи постепенно увядала. «Ох, если бы только можно было украсить не только пол и стены, но и свое измученное тело и уставшую душу…» – частенько проскальзывало у нее в голове. Однако на это совсем не было сил.

Покхи была слишком истощена, поэтому ей хотелось только одного: наконец-то позволить себе отдохнуть без страха и напряжения и дышать полной грудью.

Семидесятипятилетний Ку Чхансу стоял у двери 1–3.

На голове – зимние наушники, руки глубоко в карманах темно-синей куртки, он весь съежился и переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреться. Но ему было холодно не только из-за мороза: из-за хронического недосыпа у него совершенно не было ни на что сил, и слабость заставляла мерзнуть еще сильнее. Непонятно, то ли из-за старости, то ли из-за постоянного чувства тревоги, но в последнее время он почти не мог спать. Просыпался посреди ночи, ворочался и уже с четырех утра просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, а утром, умывшись, отправлялся на работу.

Чхансу работал охранником в крупном жилом комплексе в отдаленной части города.

«Работать до самой старости – разве это не на благо?» – твердил он про себя.

Однако каким бы благом он ни считал работу, она была изнурительной. Охранная будка размером всего в три квадратных метра летом превращалась в душную печь, а зимой – в морозильник. Год за годом в жаркие дни Чхансу спасался вентилятором, а в холодные – старым обогревателем. Комната отдыха для охранников, расположенная в углу подземной парковки, не имела даже окна, не говоря уже о туалете, а со всех сторон из стен торчал оголенный асбест[7].

Пытаться вздремнуть там было бессмысленно: стоило прилечь, как с потолка осыпалась побелка, а по животу могла пробежать крыса. Хоть как-то перевести дух можно было только в пункте раздельного сбора мусора. Но и на то, чтобы сходить туда, редко хватало времени. Осенью нужно было убирать листья, зимой – снег, а в праздники – избавляться от гор мусора. Поэтому даже редкие минуты отдыха уходили на уборку. Спокойно пообедать тоже было невозможно: кто-то мог неожиданно заехать на парковку, курьер мог объявиться без предупреждения, или же вдруг мог зазвонить рабочий телефон – все это требовало немедленного отклика. Поэтому Чхансу приносил с собой скромный ланч: простую еду без приправ с резким запахом, то, что можно было быстро и незаметно проглотить. Да и есть мужчина старался украдкой, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Хоть он и занимал должность охранника, большую часть его работы занимала вовсе не охрана, а уборка мусора. В доме на тысячу с лишним квартир с утра до ночи не прекращалась сортировка: раздельный сбор, утилизация крупногабаритных отходов, контроль за выбросом мусора в неположенных местах, уборка пищевых отходов, чистка общих зон, и так по кругу[8]. Уже к полудню тело болело так сильно, будто все это время его безжалостно избивали. Зимой в тонких хлопчатобумажных перчатках пальцы коченели настолько, что, казалось, они вот-вот расколются, как хрусталь.

В такие дни, как сегодня, когда ветер дул с особой свирепостью, Чхансу чувствовал себя высушенной до хруста рыбой, которая висит на рынке.

С тех пор как он начал работать охранником, у него появилась привычка все время оставаться начеку. Куда бы он ни пошел, казалось, жильцы следили за каждым его действием. Если он ел на рабочем месте, люди жаловались, что пахнет едой. Если сортировал мусор и не успевал ответить на звонок домофона, поднимали шум: «А чем вы вообще там занимаетесь?» Один раз даже пожаловались на то, что он поздоровался недостаточно приветливо. Поэтому он жил в постоянном страхе, ведь даже такие мелочные жалобы рано или поздно могли сложиться в причину для увольнения.

Среди тех, кому он ежедневно кланялся с особым почтением, некоторые определенно его недолюбливали. Обычные жильцы, глава совета жильцов, управляющий, начальник службы управления… Сотни незаметных глаз, вечно наблюдающих за ним. Когда, устав от бесконечных поручений, Чхансу наконец садился в охранной будке, его охватывала непреодолимая дремота, но он не мог позволить себе уснуть, ведь старый охранник, задремавший на посту, – это очередной повод для жалобы. Поэтому, когда ему нужно было взбодриться, он резко вставал и начинал ходить на месте.

Ку Чхансу, вечно уставший, вечно сонный, не знал, что это такое – проснуться отдохнувшим. Он мечтал хотя бы раз в жизни просто выспаться, просто лечь и провалиться в сон без лишних переживаний.

– Поезд прибывает. Пожалуйста, отойдите от края платформы, – раздалось из динамиков.

Соль Чжина, Пак Покхи и Ку Чхансу сели в вагон. Каждый выбрал место у самого края, подальше друг от друга. Когда двери уже закрывались, в дверь 1–4 забежал шестнадцатилетний Ан Чжихо. Мальчик с густыми, взъерошенными волосами и в круглых очках. Поверх темно-синей школьной формы на нем было карамельного цвета пальто. С бесстрастным выражением лица он занял место, сразу же достал CD-плеер и вставил наушники. Чжихо любил зиму, особенно ему нравилось, что поздно светало. Бывало, он искренне надеялся, что утро и вовсе не наступит. Зачастую парень оставался в темном пустом классе и слушал музыку в полном одиночестве.