Что было потом, я плохо помню. Кроме Езекии, никто меня не обвинял, но никто и не выступил в мою защиту. Я видела в толпе лица старых друзей: одни – в слезах, другие – искаженные страхом. Я жаждала, чтобы хоть кто-нибудь встретился со мной взглядом, ободрил бы даже без слов; их мрачные, отчужденные лица были хуже, чем карканье Езекии. А пастор Брэддок все разглагольствовал о природе зла. Заслугу поимки ведьмы он целиком приписал себе, не спрашивал мнения жителей и не дал мне слова.

В конце концов он объявил, что меня подвергнут Божьему суду. Взяв железные кандалы, он надел их мне на правую руку и левую ногу. А потом повел всех к озеру: толпа шла за ним, а позади стражи несли меня на руках.

На берегу озера он вознес последнюю молитву, дабы свершился праведный суд и зло постигла суровая кара. Я слышала, как Бенедикт все еще кричит на площади, но потом пастор велел толпе тоже кричать погромче и молиться о справедливости. И скоро все потонуло в реве толпы. А потом меня бросили в озеро.

Я хорошо плаваю, ведь все детство провела на реке Карли, чуть выше по течению от того места, где она впадает в твое озеро. Но когда меня вот так бросили в воду, я все забыла, запаниковала и только без толку извивалась, дергая руками и ногами. Из-за тяжелых кандалов и неловкой позы я не могла держаться на воде и пошла ко дну. Мне удалось поднести левую руку ко рту и сотворить воздушный пузырь, чтобы было чем дышать. Но сколько бы я так продержалась? Я не знала, каким заклятием разбить оковы, а воздух кончился бы рано или поздно.

Потом появилась ты. Я подумала – прости, Дженни, – но на какой-то миг я подумала, что пастор Брэддок был прав. Я решила, что это дьявол явился утащить меня в преисподнюю, что все-таки я злая ведьма. А потом мои чары иссякли, и я потеряла сознание. Очнулась уже здесь, с тобой.

Темперанс помолчала, отпивая пиво из чашки маленькими глотками и глядя в стену. Я тоже немного подождала, а потом осторожно сказала:

– Думаю, этот пастор Брэддок – ужасный человек. Интересно, почему он так не любит ведьм?

Темперанс криво улыбнулась:

– Не знаю, Дженни.

– Ну, все-таки у него ничего не вышло. Ведь ты не утонула – я тебя спасла и очень рада, что это сделала. Он просто идиот. Когда ты отдохнешь, я вынесу тебя на поверхность. Если пойдешь от дальнего берега озера по течению Карли на юг, выйдешь на Оксфордскую дорогу. Доберешься до Оксфорда, а там найдешь новую ферму и будешь жить как прежде.

По-моему, это был отличный план и удобный случай блеснуть моим знанием окрестных земель. Обычно Дженни совершенно не заботит, что там, за пределами их озера. Но, к моему разочарованию, Темперанс не улыбнулась в ответ.

– Как же я брошу детей и Бенедикта? И что мне делать в Оксфорде? У меня нет ни денег, ни знакомых, кроме нашей деревни.

– О деньгах не беспокойся, – сказала я, кивнув на груду монет за ее спиной. – Люди постоянно бросают их в воду. Можешь взять сколько хочешь. Некоторые уже древние, но там много разных. Всего за одну такую монету я купила этот огонек и к нему непромокаемую сумку!

Темперанс изумленно воззрилась на огонек в банке, а потом на кучу старых монет.

– Дженни, ведь это же золото! И их тут сотни!

Забывшись, я улыбнулась ей до ушей.

– Ага. Красивые, правда? Я люблю смотреть, как они блестят и сверкают. На эти деньги ведь можно купить ферму?

– Дженни, это целое состояние. На них можно всю деревню купить.

– Вот и отлично, почему нет? Если ты купишь всю деревню, они больше не смогут тебя выгнать.

Темперанс покачала головой:

– Не так все просто, Дженни. Но правда, на несколько золотых монет я могла бы купить новую ферму. И тогда написала бы Бенедикту, чтобы он приезжал с детьми, а потом… – Она осеклась. – Прости меня, Дженни. Я не могу их взять. Ты и так уже меня спасла. Я найду другой способ, – грустно закончила ведьма.

Я нахмурилась:

– Возьми, пожалуйста, деньги, раз они тебе нужны. Они тут лежат без дела уже сотни лет, я очень редко их трачу, если только в озере чего-то никак не достать. Пусть это золото принесет пользу.

– Но это слишком… – начала Темперанс и осеклась. – Ты сказала «сотни лет»? Давно ты тут живешь?

Трудный вопрос. Я помнила по меньшей мере тысячу зим, но тем годам, что были еще раньше, потеряла счет.

– Очень давно. Я старше, чем ваша деревенская церковь.

– Но церковь построили в тысяча двести восемнадцатом году! – изумилась ведьма.

Я пожала плечами. Я ведь не знала даже, какой сейчас год по людскому счислению.

– Наверное. По-моему, не так уж много времени прошло. В общем, я прекрасно обойдусь без этих денег. Бери сколько надо.

Темперанс пару минут боролась с собой, но наконец решилась.

– Хорошо, я согласна. Я возьму у тебя в долг пять золотых монет. Надеюсь, когда Бенедикт ко мне переедет, он продаст свою ферму, и я с тобой расплачусь.

– Ты вернешься, чтобы со мной расплатиться? – удивилась я.

– Ну конечно!

Я расплылась в улыбке. Темперанс вздрогнула, но совсем чуть-чуть.

– По рукам!

Рассказ был окончен, и ведьма устало сгорбилась. Мое чутье тоже подсказывало, что уже поздно, всего несколько часов до полуночи.

– Пойду поймаю нам что-нибудь на ужин. Поешь и ляжешь спать. Завтра вечером возьмешь деньги, и я вынесу тебя на поверхность.

Женщина улыбнулась, и я нырнула в туннель, прижимая к себе эту улыбку. Для ужина на двоих я решила поймать рыбу. У другого конца туннеля плавала щука, та еще хитрюга: привыкла, что я делюсь с ней уловом, и опять увязалась за мной. Я отыскала спящую стайку лещей и сцапала одного. Отмахнулась от щуки, но та моргнула глазищами и так и плыла за мной следом до самой пещеры – не отстала, даже когда я приостановилась накопать кореньев.

Хоть мы и расстались на дружелюбной ноте, ведьма вполне могла попытаться сбежать. Но, к моему удивлению, она сидела на том же месте, прислонившись к стене и подтянув колени к подбородку. Я вылезла из воды и шмякнула леща об пол, чтобы оглушить. Я-то обычно просто глотаю рыбу целиком, но люди – привереды и потроха не едят, а бросают обратно в озеро. Пришлось отыскать нож и почистить леща как следует. На этот раз потроха достались щуке – она ловко поймала их зубастой пастью и уплыла восвояси, а я вручила ведьме рыбу и коренья. Та взглянула и спросила:

– Мне это приготовить?

– Сжечь, ты имеешь в виду?

Ведьма сморщила нос:

– Ничего я не сожгу. Вот смотри.

Она сотворила в ладони маленький огненный шар и стала водить им над кусками рыбы. Потом вдруг остановилась, и пламя исчезло.

– Прости. Ты ведь не любишь огонь, да?

Я покачала головой, но ответила:

– Давай, я хочу посмотреть.

Темперанс опять зажгла пламя и, держа руку над рыбой, забормотала что-то себе под нос. Филе поменяло цвет, из блестящего прозрачно-розового стало белым и отошло от костей. Но и правда не сгорело. То же самое ведьма проделала с кореньями, потом разделила еду пополам и отдала мне мою долю на глиняной тарелке, которую сняла со стены. Я принюхалась: странный запах. Откусила чуть-чуть. Есть можно, просто непривычно.

Я быстро все проглотила и только на последнем корешке вспомнила, что люди обычно не едят прямо ртом с тарелки. Покосившись на Темперанс, убедилась, что та берет еду руками, явно стараясь на меня не смотреть. То есть, видимо, раньше она на меня глазела, но теперь смутилась и отвела взгляд. Как у людей все сложно.

Закончив трапезу, Темперанс ополоснула тарелку и вытерла ее подолом юбки. Я порылась в гнезде и выудила оттуда относительно приличное одеяло. Ведьма замялась, но взяла его и укуталась с удовольствием. Убедившись, что гостья устроилась как можно удобнее, я взялась за собственную постель. Вернула череп в коллекцию, переложила тростник как надо, залезла, свернулась клубочком и пожелала ведьме спокойной ночи. «Спокойной ночи», – отозвалась она слегка настороженным голосом. Я лежала тихо и мерно дышала, притворяясь, что сплю, – хотя ведьма вряд ли поверила – и в конце концов и правда заснула под неглубокое дыхание женщины и плеск воды у края пещеры.