Служанка сняла со стены плащ и шляпку и открыла входную дверь. Я замерла. Повернув налево, женщина шагнула на дорогу. Сейчас она пройдет совсем рядом со мной. Я не смела шевельнуться, чтобы она меня не заметила. Но служанка не поднимала глаз, она смотрела на свою руку, и даже до меня долетал запах паленого мяса. Подавив рыдание и прижимая к себе искалеченную руку, женщина плотнее запахнула плащ и поспешила прочь. Она даже не обернулась.

Теперь, когда пастор остался один, может быть, он себя раскроет. Я опять заглянула в окно. Сидя за маленьким деревянным столом, священник методично поедал рагу. По подбородку у него сбежала струйка бульона, и пастор опустил ложку. Но не взял салфетку, которую служанка оставила для него рядом с тарелкой. Открыв рот, пастор высунул длинный тонкий язык и собрал им капли с подбородка. Язык мелькнул всего на мгновение, и я заморгала, не веря собственным глазам. Пастор снова принялся за еду, а я все смотрела, щурясь и пытаясь разглядеть язык.

Но мне не повезло. Пастор доел рагу, поднял миску ко рту и допил остатки. Затем благочинно промокнул губы салфеткой, встал и принялся расстегивать сутану. Сняв верхнюю одежду, аккуратно свернул рукава и положил сутану на стол, потом стянул через голову льняную нижнюю рубашку. Оставшись в одних брюках и ботинках, он шагнул к очагу.

Сев на корточки как можно ближе, пастор вытянул руки к огню. Слегка улыбнулся, будто жар приносил ему удовольствие. Что-то нарисовал пальцем в золе у самого пламени.

А потом он обернулся и посмотрел прямо на меня.

Я оцепенела, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Лицо у священника было вполне как у человека: глаза, нос и губы, все обычной формы и размера. Глядя на него издалека, я бы ничего странного не заметила, но вот так, в упор, я видела ясно, что это обман. Пастор улыбнулся чуть шире, обнажив человечьи белые ровные зубы, и встал, не сводя с меня взгляда.

Его улыбка была пустая, как у репы на Хеллоуин[7]. И глаза такие же: мертвые, бесчувственные, ни страха, ни радости. За ними зияла дыра, ненасытная пропасть. Эта тварь сожрала бы не только людскую плоть – ей целого мира не хватит. И она разумна, но цель у нее одна: кормить эту черную бездну, эту разверстую пустоту.

Теперь я знала, кто это, но не хотела говорить вслух. Не хотела даже вспоминать его имя – мне казалось, что если вспомню, то этим придам ему сил. Но Темперанс… Она с ним боролась и выжила – это просто невероятно. Только теперь я поняла, что вчерашняя темная жижа легко могла бы меня сокрушить, – она не очень-то и старалась, вот в чем дело.

Пастор шагнул к окну, держа руки за спиной. Я чуяла мерзкий запах его колдовства, он вился вокруг меня, проникал в ноздри, в рот, в уши. Я снова видела мертвый лес, гниющую тушу оленя. Смерть – часть жизни, ее естественный исход, но тут было другое. Пастор улыбался, и улыбка выдавала его насквозь гнилое нутро.

Я не могла ни двинуться, ни вдохнуть. Оставалось только одно. И я перестала держаться за стену.

Падая, я ободрала о камни локти и колени и больно приземлилась на траву. Теперь этот кошмарный взгляд меня не сковывал, я вскочила и бросилась наутек, чиркая когтями по мостовой. Темная жижа гналась за мной по пятам. Я метнулась через дорогу и вниз по холму, на бегу взывая к сердцу озера.

Метрах в двадцати от кромки воды я прыгнула, и озеро взметнулось мне навстречу. Я нырнула в поднявшуюся волну и погрузилась почти до самого дна, но тут же всплыла на поверхность, готовая отбиваться от темной жижи. Но она не нападала, а лишь тихо плескалась у берега. Я собралась с силами, чтобы в любой момент возвести водяную стену.

Но жижа отступила. Она уползла вверх по холму и скрылась из виду. И почему-то я знала, что сегодня она не вернется.

Меня трясло, и по воде бежала мелкая рябь. Улыбка пастора запечатлелась в мозгу, и темные глаза будто бы до сих пор на меня смотрели. Я еле сдерживалась, чтобы не сбежать без оглядки. Ведь я уже очень давно ничего не боялась и потому отвыкла быть храброй. Мне хотелось исчезнуть, уплыть из озера вниз по реке, оказаться как можно дальше от этого существа.

Конечно, Темперанс в конце концов поймет, что я не вернулась, и тоже спасется бегством. Может, нам уплыть вместе? Что бы ни замышляла эта тварь – имя я до сих пор не смела произнести, – река ведь ее остановит? Я вспомнила, какой неутолимый голод чернел во взгляде пастора. Станет ли река надежной преградой? Или ведьме надо бежать во Францию, а может, и еще дальше?

Что-то коснулось моей ноги, я дернулась и резко обернулась. Щука грустно взглянула на меня и скрылась в гуще водорослей. Я провела руками взад и вперед, чувствуя нежность озерной воды и пытаясь отдышаться. Мало-помалу страх отступил, и тогда пришла ярость. Истовая, бездумная, эгоистичная. Это мои владения. Мои. Мое озеро, моя рыба, моя щука. Меня отсюда не прогонят, я не брошу их всех без защиты. Должен быть какой-то способ. Ведьма поможет, мы справимся.

Я нырнула и поплыла к пещере. Едва я появилась из туннеля, как Темперанс вскинула голову и бросилась ко мне.

– Дженни, слава богу, ты вернулась! Я уже стала переживать. – Схватив меня за руку, ведьма помогла выбраться из воды. – Ты как? Вся дрожишь. Ты видела священника? – с тревогой спрашивала она.

Я отмахнулась и тяжело опустилась на пол, привалившись к стене пещеры.

– Ты поняла, что там случилось? – настойчиво повторила ведьма.

Я взглянула на нее. Темперанс отчаянно сжимала руки, и мне не хотелось говорить ей правду, но я знала, что должна.

– Да, я его видела. И я знаю, кто это. – Я глубоко вздохнула. – А пиво у нас еще есть?

Ведьма принесла бутылку и налила нам обеим. Потом, скрестив ноги, села напротив.

– Говори, Дженни. Мне надо знать, что это за тварь, – твердо произнесла она.

Длинным глотком я осушила чашку и поставила ее на пол.

– Все хуже, чем я думала. Там, в доме священника… Ольховый король.

Даже здесь, у себя в пещере, я содрогнулась от этого имени.

Но Темперанс не поняла.

– Какой король? – перепросила она.

– Ольховый. Он в мире один такой. Да больше и не надо.

Я потянулась за бутылкой и налила себе снова.

– В ваших сказках гоблины и Дженни – злые создания. А для нас злодей – Ольховый король[8]. Мы не знаем, откуда он взялся. Самые старые сказки о нем пришли с Востока. Потом он долго жил в Германии, в Черном лесу[9]. Тогда мы впервые узнали это имя.

– То есть он… дух?

Ведьма недоуменно приподняла бровь.

Я покачала головой.

– Не совсем так. Моя мать говорила, что он – дыра, прореха в ткани природы. Считают, что раньше он не осознавал себя, но разум его проснулся, когда эта бездна поглотила слишком много живых существ. И теперь он бродит по земле, ища новые жертвы, но никогда не сможет насытиться.

Не знаю, как он здесь оказался. Я не слышала ничего ни от Бракуса, ни от других знакомых фейри – никаких слухов, что Ольховый король пришел в Британию. Не знаю, что ему нужно, почему он выбрал именно Чиппинг-Эпплби. Даже представить не могу, какие ужасы он задумал.

Темперанс сидела бледная как полотно.

– Как его остановить? – спросила она.

Я пожала плечами.

– Не знаю. Должно быть, это возможно – всему есть начало и конец. Но это высшее знание, не по моей части.

Темперанс молчала. Я осушила чашку и налила еще.

– Он меня видел сегодня – я ничего не могла поделать. И гнался за мной до самого озера. Темперанс, боюсь, я не смогу тебя защитить. Наверно, он рассчитывал, что я тебя сожру, для того и бросил в озеро. Но теперь знает, что план провалился. Он знает, что ты здесь, со мной, и выжидает, чтобы напасть на обеих. Тебе надо бежать, а потом, если получится, вызволить отсюда мужа и детей.

– Что значит «если получится»?

– Они давно в его власти. Может быть, уже поздно, – с болью сказала я.