Наконец Муромов поднимает ее.

- Распутывать ее уже дома будете, пока просто оторвал.

Ура!

Складываю ладошки и прикладываю к губам. Теперь надо назад ее как-то.

Муромов заходит в воду, ложится на спину. Одной рукой гребет, второй на груди держит мою девочку-горемыку.

Наконец доплывает, нащупывает дно, поднимается на ноги и выходит на берег. Капли воды стекают по смуглой коже. Каждая мышца четко прочерчивается после напряженного плавания.

"Он был прекрасен, как Иисус..."

Чего-то песня всплывает сразу....

Стараюсь не смотреть на него слишком уже. Скорее забираю Чайку свою.

- Ну куда ты вот убежала, а?

Та трясется вся, дрожит. Лижет мне лицо. Прижимается.

- Илья, вы мой герой. Спасибо большое.

Вижу как кожа его моментально становится гусиной, хотя виду, что холодно, не показывает.

- Давайте на поводок ее, Василиса, и помогите, мне надо переодеться.

Быстро надеваю поводок на Чайку.

Муромов берет футболку и промакивает тело.

- Василиса, прикройте-ка меня, - и берется за край боксеров.

- Оуу! - раскрываю его толстовку и тактично отворачиваюсь.

Переодевается. Когда уже?

Оборачиваюсь, а взгляд сам вниз тянется.

Нельзя смотреть. Но смотрю.

Чуть скашиваю взгляд на его попу.

Скульптурирование как в учебнике анатомии.

Ой. Тут же отворачиваюсь.

Муромов натягивает спортивные штаны на голое тело. Потом толстовку.

На влажные волосы накидывает капюшон.

- Так, давайте домой, Василиса. Бегом. Граф за мной, - переходит сразу на бег. Я подхватываю Чайку и за Муромовым. Назад мы бежим уже быстрее.

Провожает до подъезда.

- Ещё раз спасибо, Илья, за девочку мою.

Он улыбается и закатывает глаза.

- Идите распутывайте.

- Что я вам должна за спасение?

- Оооо, тяжело вам, Василиса, будет рассчитываться.

Подмигивает и оставляет одну.

Поднимаюсь к себе на третий этаж. Дома сын под домашним арестом, в руках мокрая, запутанная в леске Чайка, в голове мужчина, которого там быть вообще не должно.

Очень плохой набор на вечер.

Денис выходит в прихожую, смотрит сначала на меня, потом на собаку, потом снова на меня.

- Что случилось?

- В леску замоталась, вымокла.

- Я как ни пойду к реке, так она вечно куда-то залезет.

Вот и я поэтому не хожу. Но сегодня что-то пошло не так.

Ставлю собаку на коврик, разуваюсь. Чайка не думая ни о чем отряхивается так, что капли летят по всей прихожей.

- Отлично. Теперь и стены мыть, - бурчит сын.

- Стены - это хорошее слово, кстати, - снимаю жилетку. - Раз уж вспомнили, поговорим о твоих.

- О каких ещё стенах?

- О тех самых, художественных, на Ледовом дворце.

- Мам… - лицо сразу становится, будто он сирота, которого никто не пришел забрать. - Мам, ну ты же сказала, уладишь.

- Улажу, чтобы они забрали заявление. Но перекрасить тебе придется.

- Чего?

- Того. Руками. Валиком. Кисточкой. Ты же любишь рисовать. Вот и рисуй.

- Да ладно, серьезно?

- Более чем. Ущерб закрываем мы. и это я вычитаю из твоих карманных денег.

- Чего это сразу денег?

- Потому что доходчивей всего понимание будет приходить через кошелек.

- У меня их и так немного.

- А художникам много не надо. Деньги у них должны быть в дефиците, чтобы творить.

- А что? Платить этому менту не надо будет? - Денис подхватывает Чайку и несет в ванную.

- Во-первых, не менту…

- Мам, ну если так и есть.

- Для тебя он Илья Романович.

- Хорошо, платить Илье Романовичу надо будет?

- Нет, повезло тебе. Он сегодня приходил ко мне с дочерью в центр. Мы случайно встретились. Ему нужна была консультация реабилитолога для дочери. Мы договорились,. что он помогает мне, я помогаю ему с дочкой. Надо поставить ее на ноги.

- Инвалид? - берет ножницы и разрезает леску. - Чайка, спокойно.

- Нет, травма спортивная.

Захожу к себе в комнату и переодеваюсь.

- Чем занимается?

- Фигурное катание.

- Кто такая? Я знаю?

- Нет, они только переехали. Наверное специально сюда, поближе, чтобы тренироваться.

- Я бы на ее месте держался подальше от этого места.

- Это их дело, сами разберутся. Поверь, с начальником полиции не будут так, как с простыми смертными.

- Мам, я Чайку твою освободил.

- Теперь мой.

- Ну, ма-а-а-ам.…

- Давай-давай. У тебя кроме домашнего ареста ещё ОПТ.

- Это что?

- Общественно-полезный труд.

- Мне восемнадцать скоро. Ну какой…

- Поздравляю заранее. А пока сидишь дома.

- Это тирания.

- Это воспитание.

- Я гулять даже не могу? Я ребенок ещё, - возится в ванной с Чайкой. - Мне нужен свежий воздух и солнечный свет.

- Возьми мусор, вынеси, подыши свежим воздухом.

- Это нарушение прав человека.

- Это последствия.

Захожу с полотенцем в ванную, чтобы забрать Чайку.

- Я в этой семье вообще кто? - смотрит на меня трагически сын.

- Причина моего раннего старения и морщин.

- Да ты красавица ещё у меня. И это не морщины, это следы мудрости, - наклоняется и целует меня в щеку.

Забираю Чайку, вытираю ее полотенцем, дальше с феном несу ее на кровать к Денису.

- На, смотри и суши ее, я в душ.

Угу.

Фен начинает гудеть. Я быстро в душ смывать с себя взгляды Муромова.

Из ванной сразу иду на кухню, завариваю себе чай.

Цветок надо полить. Набираю в стакан воды и иду к себе в комнату. Отодвигаю тюль, чтобы добраться до своих фиалок.

На улице уже темно. В доме напротив загораются окна одно за другим. Теплые квадраты чужих жизней.

Несколько дней назад я сидела вот так с Ларисой и смотрела, как кто-то приезжал, с собакой и подростком, которого несли на руках.

Это был Муромов, оказывается. Вот почему лицо показалось знакомым ещё тогда, возле отдела.

Мозг такой предсказуемый.

Потому что знает подъезд Муромова и уже в окнах ищет его самого.

Но хорошо, что его не видно. И мне все равно, где он живет, с кем и чем занимается по вечерам.

Поливаю свои фиалки.

В одном из окон вспыхивает свет. И глаза сами автоматом туда.

Вот надо уже им смотреть.

В окне напротив нет ни штор, ни тюли.

Только Муромов после душа и в одном полотенце на бедрах.

Третий этаж. Окна напротив.

В нашем доме поселился замечательный сосед…

И этот замечательный сосед сейчас берется за край полотенца. Он что переодеваться будет вот так. При всех?!

Зажмуриваюсь, а потом медленно приоткрываю один глаз.

Сейчас человек в звании начальника полиции окончательно потеряет связь с обществом, если начнет переодеваться напротив целого дома.

Хоть ты позвони ему.

Но нет.

Замирает, заправляет кончик полотенца внутрь, чтобы получше держалось.

Фух.

Пронесло.

Фиалки политы и надо бы уже идти, но я стою.

Стою и смотрю.

Точнее подглядываю за мужчиной в окнах напротив.

Муромов разворачивается и уходит в глубину комнаты.

Давай ты уже переоденешься, выключишь свет и ляжешь спать. А то… сразу бы уже на окно повесил табличку с должностью и телефоном.

Это же его могут снять, потом против него же и использовать. И вроде как и не скажешь ему ничего.

Берет что-то и снова разворачивается, идет к окну. Теперь по телефону говорит. Улыбается и подходит к окну, упирается одной рукой в подоконник.

Я тут же дергаюсь назад, за штору.

Не хватало ещё, чтобы увидел меня. Совесть ликует, но любопытство губит не только кошек. Я чуть-чуть отодвигаю край шторы.

Муромов заканчивает разговор, кладет телефон на подоконник и идет к противоположной стене.

Да оденься ты уже!

Поднимает руки, берется за перекладину на турнике и одним движением подтягивается вверх.