— Какое дело?

— Так в туман же войдем вот-вот. Страшит в тумане, — матросик охотно остановился поболтать. — Во, мыс видите? — он едва не приобнял Марину за талию.

Андрей понял, что еще секунда, и он с матросиком драку устроит, зубами скрипнул, постарался не смотреть. Лодочки жались все ближе к берегу. Ну конечно, туман же. Не заплывают в туман лодки, вдоль левого берега идут, где ясно. Фарватер не там, для судов больно мелко, а лодкам в самый раз, так и порхают.

— Вижу.

Ну вот что он психует? Отстранилась Марина от матросика весьма решительно.

— Так нешто не знаете, что почти вот скоро видеть перестанете? Туман там, почитай, лет триста, как туман. Как Дунька утопилась.

— Дунька? Это же речка, — заморгала Марина.

— Ну, на картах ее Ухарицей зовут. Раньше все так звали. А как полюбила девица из села сына богатого купца, а родители ему на другой жениться велели, так и… Он ее второй женой звал, миловаться да детей рожать. И красавица она была, глазищи — ну как у вас. И коса во, — паренек показал крепкое предплечье из закатанного рукава. — У вас-то прическа господская, а она с косой. И от ворот поворот Никифору этому дала. Да и кинулась в воду. Май как раз был. Ну и с тех пор там всегда туман. Девки пропадают. И коровы, — неожиданно завершил матрос.

— Ну, я не корова, — возмутилась Марина и в каюту не пошла.

Взвыл и замолчал сразу же ревун, и туман набежал с бака, холодными щупальцами пополз под ногами, закрутился, завился. Было в нем… магия в нем была. Не злая, не добрая. Но долго в ней находиться Звягинцеву не хотелось. Клюева тоже ежилась, руками себя обнимала и — показалось или нет? — старалась встать к Андрею поближе, словно защиты ища. Захотелось ее руки с плеч этих худеньких убрать, спрятать под полами сюртука, чтобы грелись, а свои положить. То туман морочил, наверное.

— Слышите? — шепотом спросила вдруг Марина. Андрей не слышал, отвлекся — на нее смотрел. — Смеется кто-то? Или плачет? Нет, все же смеется. И плещет что-то большое.

— Дунька, говорят, плачет в тумане, — невесть с чего припомнил сыщик одну из баек. — И слышать тот плач не к добру, — добавил чистую отсебятину.

Марина вздрогнула и, бросив взгляд через плечо, пошла прочь с палубы. «Вот я ей не указ, а какое-то суеверие с места согнало», — вздохнул Андрей и двинулся следом. Надо бы немногочисленные вещи разложить. А чего набору по снятию отпечатков и лупе зря в карманах брякать, пусть в столе лежат. Помощница уже скрылась в своей каюте.

«Дурак ты, Звягинцев. Напугал девочку», — обругал он себя, отпирая фигурным ключом краснодеревные двери.

Коридор был широким и упирался в глухую стену со стороны бака, только трап на верхнюю палубу уходил вбок. А дверь на ют оставалась все время открытой — чем-то там ее фиксировали, чтобы не хлопала. Если штормит, наверное, закрывают. Только что тех штормов на Дуньке?

Андрей вошел в каюту. На место тут не скупились. А может, и магией раздвинули. Ну хоть пляши. Салон и спальня с огромной кроватью в одном стакане.

На кровати, вытянувшись во всю длину, лежал Герострат.

— Так, и что это за явление волхва народу? — высказался Андрей удивленно. — Ты чего честных людей на пароходе булгачишь? Ты, господин кот, женат давно и счастливо, а даже если и многоженец, как с вами, котами, бывает, то дамы для тебя здесь нет. Помолвку праздновать не с кем.

Коту были до фиолетовой лампады рассуждения Звягинцева. Он флегматично вылизывал лапу, пялился в пространство и делал вид, что Андрея знать не знает и не понимает, чего от него нужно этому странному мужчине с цветочным браслетом на руке.

Однако стоило Андрею протянуть к Герострату ладонь, кот поднялся, потянулся, до предела выгнув спину, изображая верблюда, и почесался баками о браслет. Тут же громко чихнул и утек в каютные недра.

Андрей ухмыльнулся и взял свежую прессу со столика, чтобы почитать на досуге. Редко у него этот досуг бывал, надо было ловить и не упускать.

Пресса изобиловала разным. Взгляд сразу привлекала статья во весь подвал: «Грандиозная помолвка на „Борту Лунной клятвы“! Глафира Летягина обручится с Тихоном Котовым!!!» Три восклицательных знака, м-да.

В статье затрагивалась история семейств, чьи дети должны были соединиться святым браком, текст сопровождался недурными фотографиями, сделанными Футиковым, тем самым щелкопером, что вечно умудрялся наступить Андрею на мозоль и в расследованиях помешать. Тоже воображал себя сыщиком и не терпел конкуренции. Но тут все было чинно-благородно. Никак заказная статейка-то.

Была в развороте интересная история о кружевах с жемчугами из Понизья, куда «Обручальник» и направлялся. А еще о разведении норок, перспективах и выгоде великой сего начинания. Вроде обычная такая статья, если бы не принадлежали те норковые фермы Трифону Летягину, отцу невесты.

А вот ниже некто, подписавшийся Безымянным Пророком, тиснул заметочку о «Дунькином проклятье», мол, мрут как мухи жены Котовых. Заканчивалась статейка собственно пророчеством: «Непременно случится трагедия! Дунька не потерпит еще одной разлучницы». Андрей в проклятье, разумеется, не поверил, но задумался: кому эта помолвка так помешать могла? И для себя решил, что либо конкурентам Котова, либо бабе какой дурной, в Тихона влюбленной.

Впрочем, суеверия, чьи-то деловые разногласия и тайные страсти были Андрею не интересны. Он зевнул, вытянулся на кровати и стал глядеть в потолок. Может, он и задремал бы, не сверни мысли к Марине.

Какая-то она была сегодня… Не старательная ученица, не влюбленная в красивого мальчика девочка с глазами затуманенными. Непривычно взрослая, непривычно гордая. Может, каблучки туфель были тому виной, может, стройнящее, узкое в талии и широкое в подоле в оборках платье. Или высокая прическа: аккуратный пучок и распущенные локоны вокруг него, ничем не прикрытые. И у волос тех был весенний запах.

А может то, как несколько раз за эти полдня дала понять, что кусать ее не стоит — в ответ укусит, а то и съест. Лучше серьезно относиться, если такого же серьезного отношения к себе хочешь. Или все вместе. Но Марина уже не выглядела ребенком. Не было той испуганной девочки, что прибежала к сыщику в тапках и халатике в обнимку с таким же мокрым, как она, котом.

Теперь Марина помощи не просит.

Почему, что Звягинцев сделал не так, чтобы пусть и ненастоящую, но такую… правильную помолвку разорвать? Ладно, поздно рефлексиям предаваться, вечером все случится.

К ужину Андрей готовился особенно тщательно. Скандал обязан был пройти как по нотам. Чтобы вся публика видела, что помолвка была и что она окончательно разорвана.

Он прошелся щеткой по сюртуку и брюкам, надел лаковые штиблеты, припомнив студенческие попытки стихосложения:

Я купил себе штиблеты,

Я тебе пишу сонеты… — и, расхохотавшись над собственной юношеской глупостью, стал перед зеркалом повязывать бархатный галстук. Галстук никак не желал сидеть красиво. Тогда Андрей отбросил его в сторону и чуть приподнял крахмальный воротник сорочки. Все же на судне, на реке допустимы некоторые вольности.

Попытался причесать шевелюру, думая, что жутко не любит вот эту современную прилизанную моду — как у того третьего жениха, с виду мелкого приказчика, на локте которого не отставая висела такая же блеклая невеста. И как парню денег вышло-то подсобрать на этот рейс? Или приворовывает?

— Никакой сыщицкой работы, — одернул он себя. — Мы тут не по делу. То есть, по другому делу.

В общем, на ночь волосы под сеточку, а днем напомадить максимально и на ровнешенький пробор расчесать, — кошмар же и ужас! У самого Андрея кудри вились волной, образуя вполне изящную прядь надо лбом. Но ровно лежать не хотели. И трещали под щеткой, как шерсть кота перед грозой.

Сышик поискал глазами Герочку, но тот растворился в неизвестности, как самый настоящий кот. Впрочем, кот он и есть.