Клюеву слова старушки не слишком утешили. Да и не поверила она в них. В плохое отчего-то всегда легче верится, чем в хорошее. До дому девушка в тот день едва доползла, сразу закрылась в своей комнате и разрыдалась. Напугала и мать, и брата, да еще дверь им отпереть отказалась. А потом и отец с работы пришел. А с папкой-то не забалуешь. Пришлось открывать и во всем сознаваться. А Виктор Афанасьевич почти слово в слово повторил все то, что Вера Семеновна говорила. И, может быть, впервые в жизни, Марина ему не поверила тоже. Показалось, что это какой-то заговор стариков, что они ей так глаза отводят, правду скрывают.

Не спала она в ту ночь почти до утра — писала письмо Мигелито. Все-все ему рассказала, хоть и стыдно было сознаваться в том, насколько не нужна она любимому человеку. И только ответ, что пришел аж восемь дней спустя, немного успокоил. Потому что княжич объяснил многое с точки зрения мужчины.

Начни Марина уже тогда развивать магию, рассказал бы ей листок дорогой мелованной бумаги и о смущении друга оттого, что приходится писать подобное юной девушке, и о его искренней привязанности и беспокойстве за нее, и о желании помочь, утешить. Увы, в феврале ей и близко подобное дано не было, так что оставалось довольствоваться довольно сухими, не свойственными письмам Мигелито строчками, от которых, тем не менее, горели уши и лицо заливалось жарким румянцем.

Возможно, Клюева смирилась бы потихоньку с существованием в жизни Андрея Звягинцева некой женщины, будь он хоть немного поласковее с ней самой. Просто таким же, каким был до зимних праздников — открытым, веселым, слегка насмешливым. Но нет, он словно выстроил между ними ледяную стену, и чем дальше, тем меньше, казалось, значила для него навязавшаяся помощница. Вот только о разрыве помолвки так и не заговорил, хотя прошел уже месяц с тех пор, как Марине исполнилось восемнадцать и она стала считаться взрослой.

Встрече с Верой Семеновной Клюева обрадовалась. Пусть и не задержит ее особо пожилая женщина, а все за пять-десять минут отвлечься и хоть немного успокоиться получится.

— Ну и что ты такая грустная, девонька? — Вера Семеновна подхватила Марину под руку, едва та свернула на Каменистую. — Случилось что?

— Нет, что вы! — постаралась сделать вид, что все хорошо, девушка.

— А, понятно. Твой-то вчера опять загулял. Видели мы с Саввой Валерьевичем, как он уходил — франт франтом.

Клюева тоже видела, еще пока собирался, и восхитилась в очередной раз. Загляделась. А сердце сжалось. Приметы его предстоящего свидания она научилась подмечать уже давно, и каждый раз начинало казаться, что жизнь кончена. Лучше бы не знала! Не зря говорят, что во многой мудрости много печалей. А на слова Веры Семеновны лишь плечами пожала. Чай, не новость, что выглядит Звягинцев так, что и молодки, и бабки вслед оборачиваются.

Ну и пусть его! Клюева решила, что справится с этим рабочим днем, переживет его, переболеет. Тем более, было у нее большое такое подспорье для этого: еще не вскрытое письмо от княжича. Почту сегодня принесли поздно, и письмо Марина увидела, когда уже выходила на работу. Вскрывать не стала, прежде хотела магией прощупать, понять, где Мигелито писал его, какое настроение у парня было, что ему мешало, а что вдохновляло. С тех пор, как начались занятия по магии, это было уже четвертое письмо, на котором она ставила эксперименты. О них после подробно отчитывалась другу, приводя того в восторг своими достижениями.

Конечно, о великих прорывах в искусстве овладения волшебством говорить пока было рано, но княжич искренне хвалил ее успехи, а в прошлый раз даже написал, что похвастался деду своему, князю Василию Володенскому, какая у него талантливая подруга, и тот обещал, если так и дальше пойдет, похлопотать за умненькую девушку, подсобить после университета с карьерой. О подобной перспективе мало кто и мечтать мог, как-никак Василий Кириллович советником состоял при государыне императрице. С его протекцией любых высот достичь можно — лишь трудись честно на благо Белозерья. Вот только не была Клюева уверена, что нужна ей та протекция в Китеже. Что ей тот Китеж вообще нужен. Без Звягинцева.

Впрочем, о будущей карьере не то что говорить, думать еще рано было. Марина и не думала. Погордилась чуть-чуть, конечно, но даже отцу ничего не сказала. Мало ли, как еще что повернется. Вот, может, уже сегодня Мигелито пишет, что взял дед его свои слова назад. Верилось в это слабо, но чего только в жизни не бывает.

Задумавшись о письме и немного воспряв духом, Клюева и не заметила, как дошли они до дома Кузовлевых, где и распрощались с Верой Семеновной. О чем та всю дорогу рассказывала, Марина и не вспомнила бы. Все ее мысли сейчас были о том, как бы улучшить момент да поколдовать над письмом так, чтобы Андрей ничего не заметил. Очень уж он недовольным становился, когда отвлекалась помощница от работы на что-то личное. Как будто у нее того личного прям вся жизнь, и на его протоколы время с трудом находится.

Уже толкая калитку во двор дома Звягинцева, провела Клюева ладонью по клапану сумки, и письмо отозвалось тихим шелестом. Улыбка сама наползла на лицо. Но дойдя до входной двери, Марина ее волевым усилием согнала. Она должна быть строгой и собранной, а то еще решит Андрей Ильич, что помощница у него легкомысленная.

Вот только напрасно старалась. Едва войдя, поняла Марина, что в конторе пахнет грозой. Не был Андрей сегодня благодушно-равнодушным. Раздраженным был, недовольным. Никак с зазнобой своей не поладил⁈ От этой приятной мысли девушка все же улыбнулась. Ой, зря!

Даже не посмотрев на помощницу, Звягинцев скрылся в кухне. Небось кофий свой варить пошел. Это минут на десять точно. Марина воровато посмотрела ему вслед, а потом все же вытащила письмо.

Глава 2

Сложить два и два даже для школьника вещь не сложная, а Звягинцев всегда гордился своей наблюдательностью. И когда Клюева с сияющей мордашкой стала открывать калитку в сыскную контору, поглаживая сумку, в сердце неприятно кольнуло. Видел он такие глаза у юниц, да и зрелых женщин, видел, и не раз. Улыбка до ушей, глаза с поволокой. Явные признаки влюбленности. А проку от таких девиц в службе не много, одни только морока и маета. И хронические разговоры о том, как предмет интереса на них глянул да какие чулочки подарил фильдеперсовые, тьфу.

Он еще на юридическом таких девиц чурался и не понимал, как можно пренебрегать учебой и доверенными им делами, пусть даже и скучными, ради подобной тягомотины. И как его Альбинка-то окрутила?

Вот тут уже причины плохого настроения и искать не надо было. Воспоминания о бывшей были поводом соскользнуть в мрачную яму с крокодилами. Или аллигаторами. Одним аллигатором. А это еще Звягинцеву повезло, что не было у него тещи. Двух Альбин разом он бы не вынес.

Чтобы не глядеть, как счастливая от новой любви Марина бездумно важные бумаги перекладывает («От работы ей отказать, что ли?», — мелькнула трусливая мыслишка), Андрей вышел заварить себе свежего кофию. Кофий он любил дегтярно-черный, погорячее, и когда стал хорошо зарабатывать, посылал за ним аж во Властинец, а иногда и из Китежа привозили ящики. И варил по-разному. Когда просто на печке, когда по иноземному обычаю ставил на горячий песок и по капле доливал колодезную воду. Выходили дивный вкус и аромат.

И никакого сахара!

Жаль только, что кофий уже был сварен и надолго отлучиться не вышло.

Выходя из кухни, он остановился на пороге, упиваясь точностью своих самых ядовитых предположений. Марина сияла. В прямом смысле. И над белокурой чуть склоненной головкой ее, и над рукой, которой прижимала она к щеке голубой изящный конверт, порхали золотые искорки. Глаза были полуприкрыты, а мордашка счастливая — такая, какой не видел Андрей Звягинцев у нее после рождественского бала. Почти не видел.