— Да и с самой зари во рту маковой росинки не было! — сглотнул слюну тот. — Нынче чрево свое потешим, царский стол — обильный.

Вскоре гости двинулись из Спасо-Преображенского собора в трапезную. Столы на три сотни самых почетных гостей ломились от яств и напитков.

Грозный, как всегда насупленный, напомнил:

— И для черни не жалейте брашна и питий! Пусть все помнят щедроты Иоанна Васильевича!..

Сели за столы, заскрипели под тяжестью тел добрые лавки, коврами устланные. |

Опрятные и благолепные мужички веселили игрой на сурьмах, бубнах, тарелках. Их сменили сенные девки с подблюдными песнями, ужасно почему-то тоскливыми.

Государь подал знак, и девок прогнали взашей. Зато Иоанну Васильевичу понравились молодые плясицы, которые складно и степенно вели хороводы.

Гости же не могли оторвать взглядов от царицы. Она была полной противоположностью сумрачному мужу: лицо её светилось бесконечной добротою и юной прелестью.

Сидевший рядом царь — тщедушный, с впалой грудью, бритоголовый, с красным крючковатым носом, сумрачным взглядом крошечных глазок, — он напоминал ощипанного воробья, по ошибке залетевшего на чужой шесток.

Иоанн Васильевич, человек неглупый, кажется, осознавал свое убожество. И это явно бесило его. По свадебному чину молодым вовсе нельзя пить и не положено набивать чрево. Государь же то и дело прикладывался к золотому с червлением кубку, и кубок в его с набухшими венами руках зримо трясся. Он уже успел возненавидеть свою новую, пятую по счету жену. И ему вдруг захотелось при всех унизить эту красавицу, показать её никчемность и малую значимость.

В знак того, что он будет говорить, Государь поднял кубок. В мгновение ока за столами все стихли. Усиленно прокашлявшись, сипло произнёс:

— В писаниях святых отцов как сказано? Что есть жена? Это есть сеть для прельщения человека. — Он уставился красноватыми глазками в Марию. — “И светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа”. — Государь назидательно вознес худосочный перст. — Жена есть покоище змеиное, болезнь скорбная, бесовская — тьфу! — сковорода, соблазн адский! — и он вдруг засмеялся одним ртом, показав мелкие, изъеденные зубы, а глаза остались мёртвыми, даже морщинки вокруг них не собрались.

Вкушавшие государево брашно дружно поддержали:

— Правильно речешь, батюшка! Это все одна бесовская сковородка.

Иоанн Васильевич вдруг рыкнул:

— Ух-х, гулены, хор-роводники! Пр-рочь! Молодым опочивать пора!

Осоловевший на голодный желудок от вина Мелентьев сдуру осмелился возражать:

— Государь-батюшка, посиди с нами! Ведь ещё и первую перемену горячего не подавали.

Иоанн Васильевич окончательно рассверипел:

— Отца своего будешь учить детей делать, выблядок поганый! Смелы, смотрю, вы тут стали не по чину-званию.

Гости повели молодых в сенник.

Путь-дорожка

Гульба, как и прилично свадебному торжеству, длилась всю ночь и плавно перешла на утро. Некоторые, упившись, валялись на лавках, а иные и пол оными. Возле дворца гулял простой народ: пили за Государя-благодетеля!

И все время, сменяясь, звонари били в колокола. За разговорами и шумом, в государевой трапезном никто не обратил внимания на вошедшего Малюту Скуратова. Тот вырвал из рук пробегавшего мимо слуги большой серебряный поднос и с размаху грохнул им по углу стола. Резкий звук заставил шумевших смолкнуть. Скуратов гаркнул:

— Государь уже собирается, скоро тронется в Александровку. Всем сказано ехать вслед. — Усмехнулся: — Упившихся покласть в сани, на ветру быстро очухаются.

За столами недовольно зашушукались:

— Недоумение одно! Чего это вдруг — ехать? Вроде бы не собирался.

* * *

Не прошло и часа, как длиннющий кортеж карет. рыдванов, возков, пошевень, саней двинулся по улицам Москвы. Под полозьями весело хрустел свежий снежок. В оранжевом диске повисло морозное солнце. Из сотен печных труб шли веселые дымы. Толпы народу стояли вдоль улиц, приветственно махали рукавицами, низко кланялись Государю и молодой царице:

— Многие лета и поболее наследников! — И восхищались: — А Государыня и впрямь хороша собой, краше не бывает!

Та, словно рождена была для трона, ласково улыбалась всем: юродивым, ремесленникам, нищим, торговым людям, клосным, бродягам…

Черная тайна

Спустя четыре часа, обкусывая сосульки с бород, с трудом двигаясь в тяжёлых шубах, гости спешились у царского дворца в Александровой слободе.

Иоанн Васильевич, за всю дорогу не проронивший ни единого слова, ни разу не ответивший на приветствия, подозвал Никиту Мелентьева и Малюту Скуратова. Он что-то буркнул ими закосолапил в свои покои — вкусить винца и вздремнуть после дороги.

Мелентьев же засуетился, приказал:

— Бегом десятка два мужиков на пруд — полынью пробивать!

…Толпа любопытных, собравшаяся на берегах, наблюдала за работой и рассуждала:

— Не иначе как сам Государь пожелал рыбку свежую к столу выловить! Вон и креслице ему служивые тащат, на лед ставят. Дай Бог здоровья Иоанну Васильевичу, добрый он у нас! Не то, что в чужеземных странах, короли-нехристи. А наш, сказывают, сегодня прикажет угощение в честь своей свадьбы посадским выставить. А рыба — для закуски!

Другие возражали:

— Было бы чего выпить, а закуска — лишнее! Можно из дому чего свое принести, огурец соленый ал и капустки.

* * *

Тем временем обнажилась ото льда темная тяжёлая вода. Ратные люди, помахивая копьями и бердышами, не допускали на лед любопытных. А тех прибывало все более и более — из окрестных сел и деревень тащились: чего, мол, ещё учудил Государь-батюшка?

Мороз крепчал, но никто не расходился. Солнце окрасилось кровавым цветом и потянулось к закату. Перламутровый горизонт начал темнеть.

Вдруг широко распахнулись ворота дворца. Появился сопец с трубой, приложился, разрезав воздух резкими звуками. Стаи ворон всполошно поднялись в небо.

И тут показался в богатом убранстве, прижимая кривоватыми ногами сытые бока жеребца, сам Иоанн Васильевич. В нескольких саженьках сзади каурая кобылка, понуро опустив голову, тащила легкие пошевни.

Народ ахнул:

— Кто, кто в пошевнях, да ещё нагишом?

Действительно, в пошевнях навзничь лежала раздетая догола царица Мария. её запястья были вервием приторочены к облучку, отчего создавалось впечатление, что Мария распята. Видать, её давно держали на морозе, ибо тело сделалось совсем белым, словно фарфоровым.

За пошевнями двигались стражники. Жуткая процессия остановилась на берегу. Стремянной Никита помог Государю слезть с жеребца и под локоть повел к креслу.

Народ увидал, что по щекам Марии стекают, медленно застывая, слёзы, а губы шепчут отходную молитву. На её лице был написан немой вопрос: за что?

И этот вопрос ропотом повторился в толпе:

— За что казнит? Зачем лютует царь? И народ вдруг двинулся вперед, словно желая отбить беззащитную жертву. Но стражники грозно ощетинились копьями, кому-то бердышом полоснули по лицу, кровью брызнули на снег, зашибли до смерти, и толпа покорно откатилась назад, стихла.

Иоанн Васильевич, опасливо косясь на толпу, дал торопливый знак Скуратову:

— Начинай!

Тот вышел вперед и обратился к толпе:

— Православные! Се узрите, как наш православный Государь карает изменников, не щадя никого. Долгорукие хитростью обманули Государя, повенчали его на княжне Марии. А Мария-то ещё до венца потеряла свое девство, слюбилась с кем-то. И о том Государю ведомо не было! И что много говорить? Государь, будучи безмерно добр, решил с изменницей поступить по-христиански, все простить ей и отдать её на волю Божью.

— Врёт все злыдень! — роптали смельчаки из толпы.

Историк свидетельствует: “После этих слов Малюта подошел к пошевням, достал нож и уколол запряженную в них лошадь в круп. Лошадь сделала скачок. К ней подбежали опричники и стали осыпать её ударами. Испуганное животное бросилось вперед, н разбирая дороги. Через несколько секунд раздался всплеск, полетели брызги, и лошадь вместе с пошевнями и царицей погрузилась в ледяную воду.