В толпе зевак зашушукались:

— Ой, давно ли ближайшим к Государю был, Висковатый то! Государь казнит его за ослушание. Он свою дочку, коей шестнадцать годков, в блудный гарем царский не дал.

Народ говорил истинную правду.

Стольника подвесили за ноги, облили голову кипятком. Дикий вопль метнулся над площадью. Царь, весьма довольный, осклабился: — ещё горяченького! Плесни, не жалей! Во, яко с угря копченого кожа со стольника полезла.

Оглянулся, зорким оком заметил стоявшего поодаль виночерпия Корягина. Ласково поманил:

— Ты, князь, чего морду воротишь? Стольника жалко? Я ведь знаю, что ты с ним хороводился, дружбу водил. — Вдруг вспомнил: — Привез сережки? Давай… — протянул узкую сухую ладонь.

Корягин опустил голову:

— Государь, Наталье мать перед кончиною сережки передала, приказала как семейную святыню беречь. Наталья клятву принесла нерушимую, что будет хранить пуще собственного глаза. Возьми все мое состояние. Оставь серьги. Ведь пойдут они непотребной девке Соньке Воронцовой.

Вокруг стихло. Все враз отодвинулись от виночерпия. Налилось лицо Государя багровой кровью, глаза запылали ненавистью. Сквозь зубы процедил:

— Клусишь, князь! [валяешь дурака] Слова твои развратные и противные сердцу моему. — Кивнул опричникам: — Казнить продерзателя!

Как коршуны на жертву бросились опричники на виночерпия, вмиг сноровистыми руками сорвали одежды, обнажили. Головою вниз подвесили. Сам Малюта Скуратов отрезал ему уши и нос.

— Усеки уд, он ему теперь без нужды! — рассмеялся Государь, и все вокруг зареготали.

Скуратов ловко обрубил член.

Другие тем временем неспешно кромсали руки, отрубали ноги.

Насладившись зрелищем, Грозный кивнул князю Воротынскому, благообразному мужу с густой русой бородой и светлыми глазами:

— А что ты, Воротынский, не тешишься? Сострадаешь, что ль? Ну-ка, покажи удаль молодецкую!

Воротынский прервал муки виночерпия, перерубив его пополам.

В этот момент на кремлевской стене раздался злорадный смех. Все невольно повернули головы.

Среди кремлевских бойниц золотились богатым шитьем кокошники. Это царица Мария Темрюковна притащила гаремных девиц полюбопытствовать забавным зрелищем. Даже в толпе зароптали, а Государь недовольно сплюнул:

— Такого на Руси не бывало, чтоб бабы казнью любовались.

* * *

Несколько часов Красную площадь оглашали истошные вопли мучеников. Земля пропиталась густой кровью, которую жадно лизали псы. Трупы не успевали убирать.

Царь медленно ехал вдоль кремлевской стены, растягивая синие губы в улыбке. Вернувшись к лобному месту, сказал Скуратову:

— Ну, Малюта, змеиное гнездо разорили! Теперь самое время навестить вдов и сирот, уменьшить их. А заодно сережки заберем у Наташки Корягиной. Ишь, клятву дала… Едем!

Русская сила

В обширных хоромах Корягина царило глубокое уныние. Дом погрузился в траур.

Наталья не выходила из опочивальни. В ушах её висели злополучные серьги.

Вдруг во дворе раздались дикие крики, на лестнице послышался топот многочисленных ног.

Наталья прильнула к окну: с белого коня слезал сам царь. Она поняла, зачем он пожаловал, торопливо сняла серьги, заметалась по опочивальне, желая спрятать их.

Никем не встреченный, зловеще нахмурясь, царь вошел в хоромы. Опричники уже тащили Наталью. Иоанн Васильевич коротко спросил:

— Где серьги? Ах, спрятала! Ну, мне и не такие во всем признавались. А ты, сосуд скудельный, сейчас быстро покажешь, куда укрыла их.

Наталья шагнула к Государю.

Все затихли.

Она с размаху вмазала ему звонкую пощечину.

Государь ошеломлено замер, схватился за лицо. Но вдруг нашелся, хрипло рассмеялся:

— Ты, девка, совсем от радости рехнулась! ещё бы, сам царь к тебе пожаловал! Ну, в долгу, красота, не останусь. Ты теперь у нас вдовая. Кто твою плоть побалует? А я, Государь, об тебе и позабочусь. — Повернулся к опричникам: — Эй, други, разоблачите хозяюшку дорогую!

Слуги царевы сорвали одежды с Натальи, протиснули меж ног толстую веревку, начали, словно пилой, перетирать тело белое.

Охнула Наталья, но кулаки крепче стиснула, губы прикусила — ни звука не издала. Лишь слёзы потоком обильным прекрасное лицо оросили. Веревка густо окрасилась кровью. Иоанн Васильевич брызнул слюной:

— Отдай, говорю, сережки! Куда запрятала, где утаила? Опричники уже успели весь дом перерыть, жестоко домашних допросили, но так ничего не обнаружили. Лик Государев от гнева весь перекосило, сапогами в бессильной ярости топал:

— Где схоронила? Ну, говори! Отпущу тогда тебя на все четыре стороны, поверь, вот тебе истинный крест. — Он перекрестился.

В ответ — молчание. Рассвирепел окончательно Иоанн Васильевич:

— Перси её отрежьте!

Малюта Скуратов, ухмыляясь в бороду, вытащил из-за пояса кривой турецкий нож, оттянул за сосок грудь и нарочито медленно — дабы мучение продлить! — отрезал грудь. Затем деловито принялся за другую…

Так Наталью замучили до смерти.

Да и сенных девок не пощадили, над всеми опричники надругались.

Однако, царь покидал хоромы виночерпия посрамленным: "сосуд скудельный” превозмог его жестокость.

Эпилог

В те дни к князю Воротынскому из дальней деревеньки приехал его племянник — Борис Ромодановский, юноша красоты необычайной и сердца отважного. Презрев опасность, они приказали своим людям собрать останки Корягина. Виночерпия похоронили рядом с его замечательной супругой в пределах церкви Владимирской Божией Матери, освященной ещё в 1397 году, в Сретенском монастыре.

Ромодановский, знавший с детских лет Наталью и тайно влюбленный в нее, обнаружил серьги. Они были смертной хваткой зажаты… в ладони Натальи. С благословения священника, отпевавшего покойную, их там и оставили.

Слава о молодой мученице прокатилась по всей земле Российской.

Многие приходили поклониться праху её, и у могилы нередко случались чудеса исцеления. Могилка Натальи сохранялась ещё во времена Карамзина.

ЧУЖОЙ В ГАРЕМЕ

Как бы властелины ни лютовали, как ни заливали бы Русь кровью невинных жертв, всегда найдутся отчаянные люди, презирающие страх. Одна из таких историй случилась в эпоху Иоанна Васильевича Грозного.

Ожидание

Солнце, розовато освещая край неба, ушло за горизонт. С реки Неглинной пахло тиной и сыростью. Князь Воротынский, могучий старик, много испытавший на своем бурном веку, тяжело ступая по мягким коврам, расхаживал по обширным своим хоромам. То и дело он подходил к узкому оконцу, с нетерпением поглядывая на дорогу.

Но вот загремели цепями, злобно заворчали псы. Слуга, карауливший гостя, спешно приоткрыл ворота. Во двор въехал всадник. Воротынский облегченно перекрестился на древние образа. Легкий на ногу, в хоромы влетел юноша лет девятнадцати. Он был необычайно красив. Пухлые, почти девичьи губы, крупные сияющие глаза, длинные, спадающие на плечи льняные волосы — все в нем дышало порывом и отвагой.

— Что, дядюшка, у тебя стряслось? Надо же, прислал ко мне в рязанскую деревушку своего слугу да приказал срочно к тебе скакать!

— Эх, дорогой племянник Ромодановский, князь Борис, жите мое сделалось самым скорбным. Ребра наши ломают, кнутьём мучают — и все это без вины. Соньку Воронцову помнишь, каприза которой ради Государь виночерпия Корягина и супругу его Наталью перевел? С этой блудницей вавилонской ещё прежде у меня по вдовецкому моему положению амурный грех был. Два года почти с той поры минуло. А тут вдруг объявилась, тайком из царицына терема отлучилась, требует: отдай, дескать, мне все драгоценности твоей покойной супруги да отпиши деревеньку. А то, мол, скажу Государю, как ты, лежа со мной в спальне, его “собакой” лаял. И пужает: “Я про тебя подруге теремной сказала. Коли убьешь меня, она о тебе Государю покажет”. И точно покажет, если не откуплюсь. А потом как пить дать будет вновь стращать, с меня тянуть.