— Ты, стремянной, дело говори! — вкрадчиво молвил Государь. — Али виновного назвать умеешь?

— Умею! — куражно выкрикнул Мелентьев. — Аз глаголю: быв намедни по твоему, Государь, наказу в Серпухов-городе, заглянул вдруг в хоромы княжича Петра Долгорукова. Его отцу, изменнику, ты башку отсек. А княжич, вишь, скрылся из Москвы и болезным сказался. Аз скажу: здоровья его на троих хватит! И, вошед, наткнулся на сестру его Марию. Девица красоты… — Мелентьев вновь покачнулся, потерял и равновесие, и нить речи.

Побагровел Иоанн Васильевич до пота, на бритой голове выше уха нервно забилась жила. Он вцепился в подлокотники:

— Никита, возьми людей, сколь тебе потребно, и теперь же отправляйся к Долгорукову. Привезешь и его, и сестру Марию. Мой доктор окажет недужному княжичу помощь, а Мария… я сам её… посмотрю, хороша ли она. — Неожиданно растянул синеватые губы в улыбке: — Хороша, говоришь? Да ты, Никита, с пьяных глаз кочергу за хоругву примешь!

За столом раскатились дружным смехом.

* * *

Через несколько минут из ворот Кремля вынеслась на площадь кавалькада — десятка три молодцов верхами. Впереди — царев любимец Никита Мелентьев.

Смотрины

На другой день, когда церковные колокола отзвонили обедню, в царские хоромы ввалился едва державшийся на ногах от быстрой езды и дальней дороги Мелентьев. На его плутовской морде была улыбка — до ушей. Он бухнулся в ноги:

— Государь-батюшка, все исполнил по твоему хотенью! Долгорукий, эта скорния подколодная, успел сокрыть свою сестру у соседей. Обаче, от меня не спрячешься! Нашел её и купно с братом доставил. Княжича закрыл в клеть, а Мария возле твоих дверей счастья ждет — тебя, батюшка, лицезреть жаждет.

— Пусть войдет! — кивнул царь.

Возглас восторга невольно вырвался у всех, кто находился в хоромах. Они увидали высокую, статную красавицу. Княжна сияла молодостью, телесной крепостью, матовой белизной лица. Крупные синие глаза глядели на мир добро, но вместе с тем и величественно.

Государь помумлявил враз пересохшими губами, хотел что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь нечто невразумительное, напоминавшее птичий клекот. В таком замешательстве царя ещё никто не видел. Наконец, хриплым, чужим голосом изрек:

— В Святом Писании сказано: “Честен брак и ложе не скверно…” Аз всегда рекох: блудный грех ведет к погибели души, а венец, Церковью освященный, — дорога в рай и рода продолжение.

Княжна с недоумением смотрела на тщедушного. облезлого старика.

Государь отпил из фиала вина и милостиво произнёс:

— Ты, девица, будешь моей женой. Помнишь, как апостол Павел рече? “Лености ради в скверне не валяйся. Не призвал нас Бог на нечистоту, но на святость”. Наш брак Создателю угоден. — Поманил пальцем священника отца Никиту, сейчас игравшего в шахматы. Некогда смолоду был он опричником, а в сан его возвел сам царь. — Спросил:

— Отче, ведь я от наших архипастырей разрешения на новый брак не добьюся?

— Зело супротивные они! — прогудел тот. — Да и то, брак-то пятый по счету…

— А ты обвенчаешь?

— Апостол Павел рече: “Таков нам нужен архиерей, преподобен, незлоблив”. Ты, Государь, силен, я же немощен. Как же можно противиться? Не нашим глупым умом твою мудрость судить. Скажешь — и ещё десять раз венцы на главы возложим. — Никита завел хитрые глаза к небу.

Иоанн Васильевич стал загибать на руке пальцы:

— Нынче у нас день памяти преподобного Феодора Студита, завтра — преподобного Нила, в четверток — Иоанна Златоуста, а потом — апостола Филиппа. Четыре денечка, отче, до поста осталось. Послезавтра и надо венчаться. — Протянул чарку: — Пей, отче, чтобы супружество мне в радость было! — Взглянул на Марию: — Что, девица, хочешь, поди, царицей стать?

Княжна потупила очи, но твердо произнесла:

— Государь, кто ж не желает такой радости? Я и в мечтах не дерзала, не заносилась столь высоко. Да только, Государь, желаю я оставаться… безбрачной.

Все так и ахнули. Побледнел Иоанн Васильевич, пожевал узкой полоской губ, зашипел:

— Ты, дура, что такое шлепаешь языком? “Безбрачная”! Зане тебе не люб я? — Иоанн Васильевич раздул волосатые ноздри.

Мысль о безбрачии пришла княжне в голову только сейчас, но мысль эта не испугала Марию. Она решила: “Лучше в монастырь, чем в постель к этому чудовищу, убившему моего отца!”

Государь жестко добавил:

— Послезавтра свадьба! Готовься к ней, девица. И помни слова Писания: “Ходи с лицом веселым и не угошай духа своего!”

* * *

Начались свадебные хлопоты.

Приготовления

Во дворце поднялись стук и беготня. Слуги стелили новые ковры, ещё прежде доставленные из Персии. Накрывали богатыми уборами широкие лавки и подоконники. Смахивали пыль с киотов, вешали шитые жемчугом застенки на образа, наливали с верхом в лампады масло.

Заготавливали для свадебных столов провиант. Возы севрюги, судаков, снетков белозерских, бочки с икрой паюсной и зернистой, с килькой и лососиной малосольной, грибами солеными и сельдями астраханскими, с языками говяжьими и поросятами парными, с лебедями живыми и журавлями морожеными, с телятиной парной и зайцами ободранными тащились бесконечно через Боровицкие и Спасские ворота.

В натопленной бане мыли сенных девок. Их уже ждали казенные венцы и телогреи. Им предстояло рядить невесту.

А для той уже приготовили шелковую белоснежную сорочку, чулки охряные, такого же цвета рубаху до пят с жемчужными и изумрудными запястьями, тончайшего шелка летник с рукавами до полу, с разрезами для рук. В нарочно изготовленной коробочке принесли свадебный подарок жениха — богатое ожерелье с ладами и алмазами: как солнце горит, цветами разными переливается, глаз отвести нет возможности!

Дело оставалось за малым. Портнихи, числом в полдюжину, подгоняли невесте по фигуре широкий опашень тонкого сукна и цвета клюквы, сверху донизу одна к другой пуговки перламутровые пришиты прочно, а ещё поверх наденется подволока сребротканая.

Работа спорилась ладно.

Венчание

В Спасо-Преображенском соборе тщательно законопатили окна и все щели — ни малейшего дуновения! Натопили до одури, надышали — хоть в обморок вались!

Служил Никита, в новой тяжёлой ризе, необыкновенно трезвый и серьезный.

Сотни огоньков свечей дрожали в позолоте паникадил, подсвечников. Дюжина великанов-дьяконов, исходивших потом и не смевших утереть чело, размахивали тяжёлыми кадилами. На левом и правом клиросе — яблоку упасть некуда. То плечо к плечу стоят хористы, громкогласно и сладко вздымают под высокий купол божественные слова. Ах, лепота неземная!

Разомлевшие бояре старательно крестятся, отвешивают поклоны, бухаются на колени. Невеста — загляденье: статная, красивая.

Государь был хмур. Церковные иерархи и сам патриарх, вопреки всем царевым унижениям, просьбам слезным и угрозам, разрешения на этот брак не дали: православие-де запрещает вступать в супружество более трёх раз!

“Ну, вы за сию строптивость ещё восплачете слезами кровавыми!” — со злобной решительностью думал Иоанн Васильевич.

Иерихонским ревом долголетия возгласил дьякон. Повели вокруг аналоя. Узловатыми пальцами с короткими широкими ногтями Государь взял узкую холеную кисть Марии. И злоба почему-то с новой силой вспыхнула в груди его.

К целованию поднесли большой серебряный крест. Согласно чину, Мария опустилась на колени. Священник Никита, повернув лицо к Государю, нараспев возгласил:

— Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть человеческая грешна и немощна!

Стоявшие поблизости Басманов и Мелентьев явственно услыхали:

— Уязвлю, уязвлю!

Брачный пир

— Слава те, Господи! — Алексей Басманов тайком подмигнул Мелентьеву. — Венчание к концу идет, ноги совсем уж взомлели.