Строка закона

В тот же день Шматка отправили в белокаменную, а Ягужинский говорил Петру:

— Государь, нет у нас такого закона, чтоб за порчу леса подвергать казни смертной.

— Нет, так будет! — ответил тот. — Записывай! — и тут же стал диктовать: — «Подрядчикам и жителям запрещается с сего времени лес, годный к корабельному и хоромному строению, рубить на дрова. А рубить на дрова еловый, осиновый, ольшаник и валежник. А ежели у кого явится в дровах добрый и особенно дубовый лес, | те люди будут штрафованы денежным штрафом и телесным наказанием. Марта 2 дня 7775 года.»

Чуть позже, двадцать пятого марта, за подписью светлейшего князя Меньшикова был обнародован ещё один указ — «О нерубке заповедных лесов». Преступникам обещаны были кары страшные.

— Не о себе печёмся, — говорил Государь, — а о потомках наших, даже самых отдаленных…

Эпилог

Как писал очевидец, в Петербурге «за день до экзекуции повещено было с барабанным боем по всему городу, чтобы из всех домов явились непременно смотреть, как преступники будут наказаны».

Виновные были биты с усердием.

Саньку Шматка доставили в Москву. В торговый день на Красной площади случилось особое многолюдье. С высокого места зачитали царские указы о бережении леса, а затем Санькины вины перечислили и огласили приговор.

Под присмотром самого маститого старика Ромодановского дерзкого злодея поставили под виселицу, привязали за ноги. Громадная толпа с любопытством и одобрением наблюдала, как Саньку, страшным криком распугавшим ворон, медленно погрузили в чан с кипящей смолой — вперёд головой. Под чаном горели дубовые дрова, умкнутые злодеем с Петровской рощи.

И ещё: вы можете рукой прикоснуться к истории. Оказавшись на Садовой Черногрязской, сверните в Хомутовский тупик. Здесь, слева, возле остатков дворца купца миллионера Хлудова сохранился трехохватный дуб. Он помнит юного Петра и его очаровательную бестию Анну Монс, сидевших под его кроной. Это все, что осталось от прелестной дубовой рощицы.

Что касается возвышенных чувств Петра к Анне, то нам ещё придётся рассказать о них.

Ох, и непроста любовь монархов…

БЛУДНИК

Историческая хроника со слов очевидца: «Пётр Великий, едучи из Петербурга, остановился в Вышнем Волочке. Большая часть тамошних жителей с женами и детьми своими в праздничном платье собрались толпой. Его Величество по обыкновению своему говорил с некоторыми из них, спрашивал об их промыслах и о жизни. Между тем увидел он в толпе взрослую и весьма пригожую девку, которая тут же пряталась за других, как скоро примечала, что Государь на неё смотрит. Государь полюбопытствовал её видеть…» А далее произошло то, что весьма поразило Государя и что имело для дальнейшей судьбы девицы решительное значение.

Глупый Ивашка

История наша восходит к тем временам, когда Пётр Великий только замыслил Крымский поход. И замешанным в сем деле оказался человек вроде бы самый ничтожный — Ивашка Костин из Вышнего Волочка.

Это уж потом он стал жить в хоромах, а величать его начали с поясными поклонами и по имени отчеству— Иван Харитонович. А поначалу, круглый сирота, служил и мальчиком на побегушках, и мусорщиком на кожевенной фабрике, а уж потом пошёл по торговой части — начал коробейником разъезжать по ярмаркам, вести мелочную торговлю. Скопил какие-то деньжата, а умные люди советуют:

— Открой, Ивашка, свою лавку и станешь жить неплохо!

Время как раз было такое, что совсем на парусину спросу не стало. На складах повсюду в рулонах прела, белую и толстую отдавали почти задарма.

Вот Ивашка и отчудил: влез в долги, свои гроши все вложил, а закупил по дешевке более тысячи аршин парусины. Народ умный ходит, похохатывает:

— Ну, Ивашка, ты совсем дурак! Не токмо барыша, своих денег не вернёшь! Все так и сгниёт…

А Ивашка совсем рехнулся: сидит в своей хибаре, на которой соломенная крыша в сторону сползла, в какой-то отвратный рассол парусину макает и в печь горящую суёт. Вонь такая прёт, что за версту в нос шибает.

Соседям вельми омерзительно стало, хотели Ивашку по ребрам поучить, а тот вдруг куда-то исчез, ни с кем даже не прощался. Только видели, что он дверь хибары гвоздем заколотил и с мешком залез на телегу к проезжавшим купцам. Малость посудачили соседи да рукой махнули:

— Такой глупый предмет и разговору не стоит! Но пришёл день, и все рты от удивления разинули.

Подряд

Пока умные соседи судили-рядили, Ивашка добрался до самой Москвы. Пришёл к Преображенскому дворцу, страже говорит:

— До Государя важнейшее дело у меня, допустите, окажите вашу милость!

Ивашку, понятно, не допустили, зато под глазом синяк поставили.

Но не напрасно в такую даль припёрся Ивашка, выстоял, дождался, когда Государь со свитой на крыльцо вышел. Ивашка тут как тут, головой по ступеньке колотит:

— Ваше Величество, у меня такая парусина есть, что никакой голландской с ней не сравняться. Для флота самая надёжная — прочная и чистая, а главное — в огне не горит.

Другой раз Пётр Алексеевич, может, и вниманием своим утруждаться бы не стал, а тут, видно, выпил-закусил хорошо, решил с оборвышем побалакать.

— Чего, смерд, врёшь? У голландцев разумных парусина горит, а у тебя, рвани, не горит. Так не бывает.

А Ивашка уже на ноги вскочил, дерзко в глаза государевы взглянул:

— Говорю: не горит! Пётр скривил ехидно рот:

— Нукось, покажь! Если соврал, прикажу тебя драть, пока шкура не сойдет.

Вытащил Ивашка из заплечного мешка кусок парусины. Пётр парусину помял, потрепал, понюхал — нос сморщил, но бить Ивашку не стал.

— Эй, генерал фортификации фон Крафт, иди ка сюда, — поманил важного человека.

Тут же подскочил к Государю молодой щёголь, весь в розовом бархате, в богатых кружевах, парик обильно пудрен, нос орлиный, взор надменный, а сам длинный, что тебе мачта.

Пётр приказывает;

— Беги, фон Крафт, в комнаты, в камин засунь парусину. Как сгорит, так доложи мне. Да побыстрей, в Кремле англичане с утра киснут ожидаючи. Стоит Государь, ногой нетерпеливо дрыгает. Наконец, вернулся фон Крафт. Вид у него конфузный, жемчужный нарукавник в саже, брови удивленно подымает:

— Клал в самый жаркий файер, не берёт, — и показывает парусину: закоптилась вся, с краев поджалась, а всё-таки не сгорела.

Пётр вдруг схватил за плечи Ивашку, затряс так, что у того голова чуть не отскочила, поцеловал в лоб:

— Неужто сам придумал? Ай да молодец! Флотилию строить скоро в Воронеже буду. Сумеешь парусину поставить? Я тогда не стану с англичанами контракт ладить, с тобой подряд решу, — и приказал слугам: — Ивашку в бане отпарить, в приличный кафтан нарядить, обедом накормить.

Влез Государь на коня, пришпорил, стрелой полетел. За ним остальные еле поспевают, а у фон Крафта ноги чуть землю не цепляют.

…Вечером того же дня Государь заключил договор с Ивашкой Костиным на поставку парусины невоспламеняемой.

Несчастная любовь

Жизнь у купца сразу переменилась. На высоком берегу Цны поставил он обширный дом о восьми окошках по главному фасаду: словно церковь, издалека хоромы видно. Чуть в стороне соорудил свое производство, где десятка полтора рабочих в секретном вонючем растворе мочили парусину. Закипела работа, завертелась жизнь весёлая!

Несколько раз, обдав грязью зевак, от Государя верховые с эпистолами к купцу гоняли. Теперь все звали его по имени-отчеству, шапку загодя ломали, а кто попроще, так и поясно кланялись.