Когда сумерки стали густыми, в четырех каретах прибыли кукуйские прелестницы. Среди них Анна Монс — в пышном белом платье, в белых же чулках, с тонкой талией, с высоким пучком волос на макушке, нарумянена слегка, не то что толстые московские дуры, мер не знавшие.

Пётр был в новом польском кафтане канареечного цвета, который шел ему.

Пили много. Спрятанный в кустах, играл немецкий оркестр. Танцевали, не жалея ног. Отобедав, разбились по парам. Пётр разместился под громадным дубом, посадил на колени Анну. Та надушенной узкой ладошкой гладила его щеку, нежно ворковала:

— Герр Питер, ваше красивое мужественное лицо, которое столь нравится дамам, обветрилось. Я дам вам старинное немецкое снадобье. Оно сделает вашу кожу нежной. — Не таясь, потянулась к нему. Он страстно прильнул к её влажному маленькому ротику, так задохнулся в поцелуе, что даже сделал ей больно. Дыхнул в ухо:

— Прости неосторожность, вот контрибуция, — сдернул с мизинца подарок короля Августа — крупный изумруд.

— О, герр Питер, вы такой щедрый! На всем свете нет другого такого мужчины. — Завела глаза. — Как сладко мечтать: вы, герр Питер, — простой рыбак. Мы живем на берегу отдаленного лесного озера. У нас пять, нет шесть маленьких детишек. И все они похожи на вас — храброго, сильного в бою и нежного в любовном алькове…

— Анхен, какая ты замечательная! — и подумал, вновь приникая к её губам: «Не то что моя постылая корова, жена законная — Евдокия. Прочь колебания, отправлю её в монастырь!»

* * *

Тем временем Меньшиков обхаживал пышногрудую блондинку Гретхен, супругу знаменитого генерала фон Крафта, приехавшую без мужа. Меньшиков вдруг схватил её, поднял на руки, и, весело хохотавшую и болтавшую в воздухе ногами, увлек в шуршащую кустами темноту.

Пётр усмехнулся, а когда парочка вернулась к столу, с притворной строгостью спросил:

— Ты, Алексашка, почто увеличиваешь население

ада?

— Не понял, мин херц…

— Когда я был в гостях у английского принца, он мне рассказал забавную байку, а по ихнему — фани стори.

Все враз притихли, сгрудились возле Петра.

— Умерли сто англичанок, предстали пред очами апостола Павла. Тот речёт: «Кто хоть раз изменял своему мужу, идите прямиком — сие дорога в ад. Остальные останьтесь на месте». Девяносто девять дам пошли в ад, а одна осталась на месте. Святой апостол задумчиво почесал бороду: «Зело трудный случай!» Подумал, приказал: «Сию дуру глухую тоже отправьте в ад!»

Дружный хохот огласил окрестности. Анхен прижалась к Петру. Он молвил:

— Никогда так хорошо не было, моя любовь! Осторожно приблизился Ромодановский, которому такие затеи были уже не по возрасту. Он молвил:

— Государь, вы не утомились? Уже третий час ночи. Завтра дел много, с утра казнь недорослей назначена.

Сейчас Пётр был добр. Он досадливо дернул ногой:

— Какая там казнь? Зачем вешать пятнадцатилетних мальчишек? Им чего старшие приказывали, они то и делали. Распорядись: выпороть и отправить в дальние города, без клеймения.

В кустах вдруг что-то громко зашипело, взорвалось и небо озарилось веселым фейерверком. Подошёл Лефорт:

— Это мой сюрприз вам, герр Питер! Фейерверк продолжался. Солдаты отгоняли от царской пирушки любопытную чернь. Государь распорядился:

— Завтра же прибить здесь мой указ: в рощу никому не ходить и деревьев тут не рубить — под страхом наказания.

Надругательство

На другой день, когда закатное солнце окрасило на горизонте облака фиолетовым светом, Пётр выехал с Мясницкой и решил свернуть вправо к дубовой рощице. Ему хотелось оживить в душе воспоминания о вчерашней ночи.

И каково же было его изумление, когда он увидал дикое зрелище. На дубу, под которым он вчера отдыхал с Анхен, громадным гвоздем была приколочена посреди туловища кошка, уже успевшая издохнуть. С нескольких дубов по всей окружности так была содрана кора, что теперь столетние деревья непременно должны погибнуть.

— Ведь это мне назло! — затрясся Государь. — Ромодановский, перешерсти всю округу, найди ублюдков, которые учинили бесчинство. Жилы вытяну…

* * *

Минули годы. Пётр уже вовсю возводил на болотах и костях Северную Пальмиру — Петербург. Но важные дела не заслонили в его памяти историю с дубовой рощицей. Ромодановский виновного не открыл.

Но оставалась неистребимой любовь Государя к прекрасному дереву. Вот как писал его современник:

«Дабы подать народу пример своего отменного уважения к дубовому лесу, приказал он обнести перилами два старые дуба, найденные в Кронштадте, поставить там круглый стол и сделать места для сидения. Летом приезжал туда часто, сиживал там с командирами и корабельными мастерами. Иногда он говаривал: «Ах, если бы нам найти здесь хотя бы столько дубовых деревьев, сколько здесь листьев и желудей». Государь публично благодарил корабельных мастеров и морских офицеров, которые, желая угодить ему, садили в садах своих в Петербурге дубы, и целовал их за доброе дело в лоб».

И далее: «Государь выбрал по Петергофской дороге место в двести шагов в длину и пятьдесят в ширину и засадил оное дубами…

Здесь же был прибит указ, чтоб никто не осмеливался обрывать сии молодые деревья и портить их».

Засада

Время бежало. Дубки хорошо подрастали. Проезжая мимо. Государь каждый раз останавливался и радовался делу рук своих. Он говорил Меньшикову:

— Пройдет лет сто или двести, и дубы станут такими же могучими, как и та дубрава, что на берегу Черногрязски.

В самом начале марта 1715 года, проезжая мимо заповедника, теперь называвшегося не иначе как Петровская дубрава. Государь был неприятно поражен. Многие молодые дубки были срублены, другие поломаны и ободраны. На одном из деревьев была прибита гвоздем кошка, которую трепали вороны. Гневу Петра не было предела. Прибыв в Петербург, он потребовал к себе обер-полицмейстера Антона Девиера, приказал:

— Отыщи во что бы то ни стало негодяев, надругавшихся над делом рук моих. Мнится мне что рука уродовала деревья та же самая, что в Москве.

В тот день Государь был весьма сердит. Когда ему принесли на утверждение приговоры по неважным преступлениям, он вместо наказания плетьми учинил подпись: «Казнить смертью». Так безобразник, портивший деревья, стал причиной гибели людей.

В Петровской дубраве устроили засаду. Уже на другой день караульные схватили шайку пьяных дворовых людей». Количество их нам неизвестно, но знаем, что они были доставлены в Петербург. Будучи подвешены за выкрученные руки, сразу же признались в преступлении и зачинщиком назвали некоего Саньку Шматка. Он был водовозом и до последнего времени обретался в Москве, где был многажды бит барином за пьянство и воровство. Теперь барин сбагрил его в свою деревушку в Ингрии, что в Петербургской губернии.

— Сей Шматок своей рукой беременную кошку к дереву пригвоздил, — говорили его товарищи. — А сгубленные дубки оттащил к себе на дрова. А ещё Шматок похвалялся, что прежде в Москве прибивал кошку к государеву дубу, а многие другие дубы засушил.

Со второй виски Шматок во всем признался. Дома у него нашли и изъяли дубовые дрова — вещественное доказательство.

В застенок пожаловал сам Государь, укоризненно качнул головой:

— Ты, дурак, забыл, что Бог всегда карает жестокосердечного? Теперь будешь бит и клеймен.

Глупый Шматок плюнул кровью под ноги Государя и дерзко возражал:

— А ты, Пётр Алексеевич, посмотрика себе за пазуху: царь христианский, ты не христиан любишь, а немцев и жидов. Нас, истинно русских, за собак держишь. Вишь, кошку паршивую да древо бесчувственное пожалел!

Государь усмехнулся:

— Превозносишься и бесчинствуешь? Отцы святые неспроста рекут: «Да придёт месть Каинова, да пожжет тебя огонь, яко содомлян проклятых». — Повернулся к обер-прокурору Ягужинскому: — Мы наказываем людей за преступления, а не ради лютой злобы, не так ли? А вот мучить без вины животное и добро государево портить — грех смертный, на него способен лишь конченый негодяй. Павел Иванович, отмени сему злодею кнутово биение, а назначь ему огненное жжение, на дровах дубовых, ворованных. Да отправь в Москву, где впервые учинил бесчинство.