Потому что русского и, тем более, советского человека, общественный строй, при котором на первый план выходит финансовая выгода любой ценой, туго набитая мошна, капитал, не может удовлетворить никоим образом.

По этому поводу Максим всегда вспоминал две цитаты, которые ещё с детства запали ему в память и которые, по его мнению, исчерпывающе объясняли сей феномен русского-советского сознания.

Первая из древней повести советских писателей-фантастов братьев Стругацких «Стажёры».

«В вашей сумасшедшей стране все знают, что деньги — это грязь. Но у меня в стране всякий знает, что грязь — это, к сожалению, не деньги».

И вторая, принадлежащая уже русскому писателю Олегу Дивову, тоже фантасту.

«Мы работаем за деньги, но не ради них».

Всего в СССР 2.0. насчитывалось триста двадцать один миллион человек.

На сто двадцать два миллиона больше, чем в СССР незадолго до начала войны.

А сложись всё иначе, и не распадись Советский Союз в тысяча девятьсот девяносто первом, было бы все четыреста, а то и пятьсот миллионов.

Что отнюдь не чрезмерно для одной шестой части суши.

Собственно для этого, чтобы всё сложилось иначе, он, Максим Седых, здесь и остался.

— Зачем тебе интриговать? — полусонно осведомилась она. — Не надо. Я тебя таким люблю. Не интриганом.

— В тех сферах, в которых я сейчас оказался, по-другому не умеют. Все интригуют, все ведут какую-то свою игру. Чем выше человек на иерархической лестнице, тем изощрённее его игра.

— Как смешно ты говоришь… И-е-рар-хи-чес-кая лестница, — по слогам повторила она. — Смешно.

— Что-то мнене до смеха, если честно, — признался он.

— А ты не смейся, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Смех может обидеть людей, и они потом начнут мстить. Просто улыбайся — открыто и обворожительно. Как ты умеешь. Я говорила, что полюбила тебя за твою улыбку?

— Нет, — он улыбнулся и погладил её по голове. — Я думал, ты полюбила меня за совокупность моих мужских качеств, скажем так.

— Совокупность качеств, — фыркнула она. — Иногда ты бываешь страшным занудой. Нет, дорогой мой, — она чмокнула его в нос. — За улыбку я тебя полюбила. Такой улыбки, каку тебя, больше ни у кого нет.

— Это ты улыбку Юрий Алексеевича Гагарина невидела.

— Это тот, кто первый полетел в космос? Помню, ты рассказывал.

— Да, он. Его улыбка покорила мир. Надо будет постараться сделать так, чтобы первым опять стал он. Это будет справедливо.

— Постарайся, — сказала она. — Я знаю, у тебя получится. И без всяких интриг. Пойми, — её тон изменился, стал более серьёзным. — У тебя такое преимущество, что никакие интриги не нужны. И потом, зачем люди обычно интригуют? Чтобы продвинуться, улучшить своё положение, получить власть. Так же?

— Так, — согласился он. — А вообще, — это наследие Византии. От неё мы переняли тягу к интригам.

— Потому что Москва — Третий Рим? — вспомнила она.

— Ага. Даже советская Москва, как ни парадоксально это звучит.

— Ну, может быть, плохо в этом разбираюсь. Зато разбираюсь в другом. Конкретно тебе, нашей семье, разве эти интриги нужны?

— Не нужны, — согласился он. — Жила бы страна родная, и нету других забот [1]

— Видишь? А ты говоришь — интриги. Обойдёмся как-нибудь без них, — она снова положила голову ему на грудь и сонным голосом пробормотала. — Ну а если уж совсем припрёт, обращайся, подскажу. Мы, бабы, прирождённые интриганки, знаешь ли…

Внеочередное заседание Государственного комитета обороны началось поздно вечером в субботу шестого июня в Кремле.

Члены ГКО были к этому готовы, — подобные заседания проводились постоянно, чаще всего именно поздно вечером, поскольку товарищ Сталин обожал работать по ночам, и решалось на них множество вопросов, связанных с текущим положением дел на фронтах и в тылу, а также со стратегическим планированием.

Вот и сейчас.

Часы показывали без десяти минут одиннадцать вечера, когда Сталин, не торопясь, оглядел присутствующих и начал заседание.

— Товарищи, — произнёс он негромко. — Сегодня я собрал вас по очень важному делу. Архиважному, как сказал бы Владимир Ильич. Первое — это познакомить с новым членом Государственного комитета обороны товарищем Максимом Седых. Вот он, прошу любить и жаловать.

Максим поднялся, молча поклонился, сел.

Из всех присутствующих, кроме Сталина, лично знал Максима только Берия.

Остальные что-то слышали об этом человеке, но и только. Слухи эти, однако, были настолько фантастичны, что большинство относилось к ним именно как к слухам. Мол, время покажет, что правда, а что нет. Донесут каждому в части его касающейся. А совать любопытный нос в дела Хозяина — себе дороже. Оторвут вместе с головой.

— И второе, — продолжил Сталин, — выслушать, что он скажет. Очень внимательно выслушать. Потомучто от его слов и дальнейшего воплощения их в жизнь зависит не только судьба Советского Союза, всего советского народа и нас с вами, но и всего мира. Без преуменьшения. Напоминаю, что всё, здесь сказанное, является государственной тайной. Вы и так это знаете, но я на всякий случай повторяю. Ответственность за разглашение вам известна. Товарищ Седых, прошу.

Максим поднялся, вышел из-за стола, подошёл к участку стены, задёрнутом шторами. Обычно здесь висела карта, показывающая положение на фронтах.

Максим одёрнул шторы.

Глазам присутствующих предстал план-схема, вычерченный цветной тушью на нескольких, склеенных между собой, листах ватмана.

Это был всё тот же план, который в понедельник Максим представил Сталину, а затем Берии. Только доработанный, уточнённый и представленный в таком вот демонстрационном виде — максимально ясно и понятно.

Конечно, Максим сам его не чертил — дал задание КИРу и тот через несколько секунд «нарисовал» чёткий и понятный эскиз. Максим сделал пару уточнений, после чего перенёс эскиз на бумагу, как сумел.

Эту бумагу отдал чертёжникам, работающим в НКВД и имеющим все необходимые допуски секретности.

И уже эти ребята, собаку съевшие на всяких планах и схемах, за каких-то три часа соорудили ту красоту, которая сейчас висела на стене в кабинете Сталина.

— Товарищи, — взяв указку, сказал Максим. — Перед вами новый план развития Советского Союза на ближайшие двадцать лет. Его промышленности, сельского хозяйства, экономики, армии и даже общественного устройства. Составлен мной, Максимом Седых, человеком из будущего. Прошу выслушать, не перебивая, а затем уже задавать вопросы. Обещаю ответить на все. Материальные доказательства, что я не сумасшедший, а всё это не специально разыгранный спектакль с целью проверить ваше здравомыслие, а также преданность партии и советскому народу, будут вам предоставлены.

— Извините, — раздался высокий ясный голос Ворошилова. — Вы сказали — человек из будущего. Я не ослышался?

— Не ослышались, Климент Ефремович, — спокойно ответил Максим. — Я действительно человек из будущего.

— И на чём же вы к нам прибыли? — в тоне Ворошилова прорезалась явная насмешка. — На машине времени? Как у этого англичанина, фантаста, как его… — он нетерпеливо щёлкнул пальцами.

— Герберта Уэллса, — негромко подсказал сидящий рядом с маршалом Вознесенский [2].

— Точно, — благодарно кивнул Ворошилов. — Как у Герберта Уэллса?

— Можно сказать и так, — всё так же спокойно сказал Максим.

— И где же она, вы нам её покажете, надеюсь?

— Увы, не могу. Пришлось взорвать, чтобы не досталась немцам.

— Удобно, — усмехнулся Ворошилов.

— Клим, уймись, — подал голос Сталин. — Товарищ Седых всё расскажет. И покажет. Мне и Лаврентию уже показал. Мы поверили.

Все, как по команде, посмотрели на Берию.

— Всё правда, — коротко сказал Лаврентий Павлович, блеснув своим знаменитым пенсне.

— Продолжайте, товарищ Седых, — сказал Сталин.