— Ерунда! — заявил Хемингуэй. — Это очень просто. Три раунда по две минуты, перерыв — минута. Ниже пояса и по затылку бить нельзя. Открытой перчаткой тоже нельзя. В этом случае бой останавливается. Команда — «Стоп!». Команда к началу боя — «Бокс!». Всё понял?

Рене вздохнул и посмотрел на секундомер в своей руке.

— Может лучше не надо? — с надеждой спросил он. — Давайте я вам лучше ещё дайкири смешаю. Двойной, а?

— После боя — обязательно, — сказал Хемингуэй. — Но сначала я должен надрать задницу этому русскому. Из принципа. Готов, Макс?

— Готов, — ответил Максим, ударив перчаткой о перчатку.

— Бокс, — махнул рукой Рене и включил секундомер.

Максим не бахвалился, когда сказал, что Хэм ни разу в него не попадёт. Он с самого начала решил, что так будет лучше всего. Конечно, можно было победить и нокдауном и даже нокаутом, но бить великого писателя в его же доме ему совершенно не хотелось.

Хемингуэй же был полностью уверен в своей победе. Выше Максима на полголовы и тяжелее килограмм на двадцать, он сразу пошёл в атаку и нанёс классическую «двойку» в голову.

Максим легко ушёл.

Опустив руки науровень груди, в открытой стойке, он кружил вокруг Хэма на пружинящих ногах, спокойно уходя от всех его ударов. Для этого даже не нужно было переходить в сверхрежим — достаточно было следить за ногами Хемингуэя и движениями его корпуса.

Полшага назад.

Шаг назад и в сторону.

Нырок влево. Ещё нырок, теперь вправо.

Уклон, уклон и снова шаг в сторону.

Хемингуэй когда-то был неплохим боксёром, но с годами отяжелел, потерял скорость и реакцию. Ещё и алкоголь делал своё неотвратимое дело. Это если не считать его раненой во время Первой мировой войны правой ноги, где коленная чашечка была заменена алюминиевым протезом, что, конечно, не добавляло боксёру подвижности.

К концу первого раунда писатель тяжело дышал, пот градом катился по его лицу и обнажённому торсу (перед боем оба сняли рубашки).

— Стоп! — скомандовал Рене, взглянув на секундомер. — Время!

— Проклятье, — выдохнул Хемингуэй, опуская руки. — Я ни разу в тебя не попал. Как ты это делаешь?

— Я быстрее и у меня лучше реакция и дыхание, — сказал Максим. — Знаете почему?

— Потому что ты моложе.

— Не только это. Самое главное — я почти не курю и очень мало пью. Ну что, второй раунд будем плясать? Сразу говорю, он ничем не будет отличаться от первого.

— Чёрт с тобой, — сказал Хемингуэй, стягивая перчатки и протягивая Максиму руку. — Настоящий мужчина должен уметь не только выигрывать, но и проигрывать. С меня двадцатка. Пошли, ещё по глоточку и ты расскажешь мне, как сохранить и восстановить здоровье. Кажется, ты специалист в этом вопросе.

Они вернулись за стол, где Хемингуэй немедленно налил себе дайкири.

— Давно заметил, — сказал он благодушно. — Говорить о спорте за стаканом хорошей выпивки гораздо приятнее, чем непосредственно спортом заниматься. Хотя, конечно, настоящих видов спорта только три. Всё остальное — так, игры.

— И какие же? — поинтересовался Максим.

— Коррида, альпинизм и автогонки, — сказал Хемингуэй непререкаемым тоном.

— Потому что только в этих видах человек по-настоящему рискует жизнью? — догадался Максим.

— Именно, — кивнул Хэм.

— Боксёры тоже, бывает, гибнут на ринге, — сказал Максим. — Но дело не в этом. Как по мне, спорт нужен для того, чтобы сделать человека сильнее, быстрее и, здоровее. Продлить годы жизни. Закалить характер, в конце концов. Но никак не искалечить или, тем более, убить. Всё остальное, включая зрелищность, второстепенно.

— Продлить годы жизни, — повторил за Максимом Хемингуэй. — Просто продлить — и всё?

— Конечно, нет. Продлить, в первую очередь, годы активной жизни. Годы, когда человек может творить или заниматься любым другим полезным делом.

— И никакой выпивки, да? — засмеялся Хемингуэй.

— Не почему же, немного можно.

— Немного — это сколько?

— Бокал сухого красного вина в день, — сказал Максим. — Это даже полезно. Но небольше.

— Бокал вина! — фыркнул писатель. — Женская доза. Для меня литр — только лёгкая разминка.

— В этом-то и проблема, — вздохнул Максим.

— Ты говоришь, как врач, — сказал Хемингуэй. — Причём врач-зануда. Разве ты врач?

— Нет, но кое-что в этом смыслю, уж поверьте.

— Верю, — сказал Хемингуэй. — Не знаю почему, но верю. Есть в тебе, парень, что-то такое… — он прищёлкнул пальцами. — Что-то настоящее, чему веришь. Но. Скажу сразу. Даже если ты и прав, а ты наверняка прав, я не стану менять свой образ жизни, чтобы прожить на десяток лет больше. К чёрту. Не в моём характере.

— Но хотели бы? — спросил Максим.

— Что? Прожить дольше?

— Да. И прожить дольше и сделать больше. Написать больше книг. Дольше любить женщин. Путешествовать, охотиться, ловить рыбу, водить машину и боксировать. Дольше получать удовольствие от выпивки, в конце концов, но не злоупотребляя этим.

— Дурацкий вопрос, уж извини. Конечно! Хотел бы я посмотреть на того человека, кто бы отказался.

— Я могу это сделать, — просто сказал Максим.

— Брось, — сказал Хемингуэй. — Шутка заходит слишком далеко.

— Это не шутка. Волею судьбы в моём распоряжении имеется средство, которое излечит ваш организм от всех имеющихся болезней, даже тех, которые только собираются проявиться в будущем. Очистит его от накопившихся шлаков, омолодит и оздоровит. После этого вы гарантированно получите лет двадцать полнокровной жизни к тому, что отпущено вам сейчас. Разумеется, если не вздумаете покончить с ней дурацким самоубийством.

— Почему дурацким? Иногда самоубийство — единственный выход.

— Нет, — покачал головой Максим. — Настоящий человек, мужчина, не сдаётся никогда. Потому что мы не можем знать, что нам уготовано в следующее мгновение бытия. Да вы и сами это знаете.

— Чудесное спасение? — кривовато усмехнулся Хемингуэй. — Ну-ну. Расскажи это морпехам, как у нас говорят.

— Великому русскому писателю Фёдору Достоевскому в возрасте двадцати девяти лет был вынесен смертный приговор, — сказал Максим. — Его должны были расстрелять. Приговор отменили за минуту до исполнения.

Хемингуэй посмотрел на Максима неожиданно пронзительным ясным и трезвым взглядом. Откуда ни возьмись, появился чёрно-белый кот. Прыгнул писателю наколени, ткнулся головой в ладонь, требуя ласки.

— Бойз, Бойз, — Хемингуэй погладил кота, почесал ему шейку. — Хороший мой.

Кот замурчал, улёгся, прикрыл глаза от удовольствия.

— Ты сам долго собираешься жить? — спросил Хемингуэй.

— Если не убьют, ещё лет семьдесят, — ответил Максим. — Или даже больше.

— Ого, — усмехнулся Хэм. — Неплохо намерил.

Максим молча улыбнулся.

— Давай так, — сказал Хемингуэй. — Сейчас я тебе ничего не скажу. Но найди меня через десять лет. Думаю, что буду здесь же, на Кубе. Тогда и решим. Если, конечно, уговор останется в силе.

— Останется, — сказал Максим. — Что ж, это, пожалуй, мудро. Обещаю. Будем живы — найду.

На следующий утро великий писатель был хмур и неразговорчив. Накануне одним дайкири не обошлось, он прилично выпил вина во время обеда и хорошо добавил виски со льдом вечером за ужином.

Максим заметил, как Хэм, прихлёбывая кофе, посматривает на початую бутылку виски, стоящую на столе, и сказал:

— Могувылечить. Как рукой снимет.

— Что, заметно?

— Заметно.

— От похмелья есть только два лекарства, — сказал Хемингуэй. — Полстакана виски или время. Первое — быстрое и потом наверняка захочется добавить ещё. Второе долгое. Просто перетерпеть, и к обеду отпустит.

— Нам ехать, — сказал Максим. — Поэтому ни первое, ни второе не поможет. Разве что за, а руль сяду я.

— Ну уж нет, — сказал Хэм. — То есть, не то, чтобы я тебе не доверял, но…

— Тогда примите моё лекарство, — сказал Максим. — Я настаиваю. С нами моя жена и двое фактически новорожденных. Не заставляйте меня о них беспокоиться. Или можно отложить выезд на завтра. С условием, что сегодня вы не будете пить.