Марк остановился в двух шагах от полукруга, склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

— Привёл, — коротко сказал он.

Старший из них, тот, что в волчьей шкуре, с лицом, напоминающим высохший корень, кивнул. Его звали Ефим, как позже представился он сам. Взгляд его скользнул по Асе, оценивающе, без приветствия.

— Садись, дитятко. Не бойся, не съедим. Для еды моложе и сочнее есть.

Голос у него был скрипучим, как несмазанная дверь, но в нём чувствовалась непререкаемая власть. Ася не села. Она осталась стоять, сжимая руки в кулаки за спиной, стараясь держать спину прямо.

— Зачем я здесь?

— Чтобы услышать правду. Не ту, что в твоих книжках, — сказал Ефим. — Ту, что в земле, в крови и в памяти. Садись. Правду на ногах не слушают.

Марк тихо вздохнул и жестом указал на свободный, более низкий пень рядом с собой. Ася, после мгновения колебаний, опустилась на него. Она чувствовала на себе тяжесть шести глаз. Не враждебных. Изучающих. Как учёные изучают редкий, потенциально полезный экземпляр.

— Зовут нас «Вильками» те, кто не знает. Считают оборотнями, проклятыми, — начал Ефим, не глядя ни на кого, уставившись в чёрную гладь озера. — Это не так. Мы — иная ветвь. Хранители. Когда мир был моложе, и леса простирались от моря до моря, у людей были свои задачи, а у нас — свои. Мы следили за балансом. Чтобы волк не вырезал всё стадо. Чтобы стадо не вытоптало всё под корень. Мы были… мостом. Между диким законом и человеческим разумом. Наша сила — этот дар, эта связь — была честью и долгом.

Он замолчал, и тишину нарушил только треск сухой ветки в костре, которого не было.

— Но всё ржавеет. Вода, железо, кровь. Наша кровь… застаивается. Мы слишком долго были одни. Слишком долго брали жён из своих же, пытаясь сберечь силу. И сила стала ядом. Дети… — голос Ефима дрогнул, и в нём впервые прозвучала неподдельная, старческая боль. — Дети рождаются слабыми. Или не рождаются вовсе. Или рождаются такими, что их самим же приходится… — он не договорил, махнув рукой. — Превращение, которое раньше было полётом, стало пыткой. Кости ломаются по-настоящему. Разум тонет в звериной ярости. Лунария — это не болезнь. Это агония целого рода.

Ася слушала, и её медицинский ум цеплялся за формулировки. «Генетическое вырождение. Накопление рецессивных мутаций. Психофизиологический кризис на фоне гормональных нарушений». Но за этими сухими терминами вставал ужасающий образ: вековая боль, передающаяся по наследству, как семейная реликвия страдания.

— Пророчество старо, как эти горы, — продолжил другой старик, с ожерельем из когтей. Его звали Левон. — Говорит, что когда кровь почернеет от ржавчины, придёт к Альфе чистая вода. Человеческий целитель. Не из наших. Не знающий нашей хвори. Светлый ум и несгибаемый дух. Союз, скреплённый не страхом или долгом, а добровольным выбором… даст новое семя. Здоровый корень. Он не изменит нас обратно в людей. Он даст нам будущее. Детей, которые не будут кричать от боли при луне. Силу, которая будет благословением, а не проклятием.

Теперь все трое смотрели на Асю. Их взгляды были тяжелы, как гири.

— Ты — эта вода, Ася, — тихо сказал Марк, не глядя на неё. — Посох Игната выбрал тебя. Лес привёл тебя сюда. Не я.

— Вы говорите о «союзе», — голос Аси прозвучал хрипло. Она с трудом разжала челюсти. — Вы говорите о детях. Как о… лекарстве. Вы предлагаете мне стать инкубатором для спасения вашего вида?

В глазах старейшин вспыхнуло нечто — не гнев, а скорее разочарование учеником, который не понимает азов.

— Мы предлагаем тебе стать основой, — поправил Ефим сурово. — Сердцем нового корня. Целительницей, которая исцелит не тело, а саму суть. Твоя сила, твой разум, твоя чистая кровь… смешаются с нашей силой, с нашей связью с миром. Родится нечто новое. Не раб боли и не хрупкий человек. Хранитель. Каким мы должны были остаться.

Ася вскочила с пня. Её трясло.

— Это безумие! Вы предлагаете мне бросить свою жизнь, свою личность, своё будущее ради… древнего мифа о кровосмешении! Вы все больны! И не вашей мифической «лунарией», а манией величия и коллективным психозом!

Она обернулась к Марку, тыча в него пальцем.

— А ты! Ты — самый главный пациент! Твои симптомы — классика! Бред избранности, мессианские идеи, соматизация психического конфликта в виде «ломоты в костях»! Тебе нужен не брак, а курс нейролептиков и хороший психотерапевт!

В лесу повисла гробовая тишина. Даже птицы, казалось, замолкли. Старейшины смотрели на неё с каменными лицами. А Марк… Марк медленно поднял на неё глаза. В них не было ни обиды, ни злости. Была та же бесконечная усталость, смешанная теперь с чем-то похожим на жалость.

— Ты всё измеряешь своими мерками, Ася, — тихо сказал он. — Как будто мир — это твоя университетская аудитория, а всё, что за её стенами — бред. Мы не просим тебя верить. Мы даём тебе увидеть.

— Я вижу трёх стариков и одного несчастного с расстройством личности! — крикнула она, и в её голосе задрожали слёзы ярости и беспомощности. — Я не хочу быть частью вашей сказки! Я не хочу быть вашей… «чистой водой»! Я — человек! Я сама решаю свою судьбу!

— И как ты её решила? — спросил Ефим, и его голос прозвучал ледяной сталью. — Бежать обратно в город, к своим «нейролептикам»? Забыть мужика, который воет на луну? Забыть ребёнка с метками? Забыть то, как лес заглядывал тебе в окно? Правду нельзя отменить, дитятко. Её можно только игнорировать. Но она от этого не перестанет быть правдой.

Ася задыхалась. Ей было тесно. Эти деревья, это озеро, эти люди с нечеловеческими глазами — всё давило.

Тишина после её обвинений в массовом психозе была тягучей и звенящей. Воздух на поляне у озера стал густым, как кисель. Ася, отдышавшись после вспышки гнева и отчаяния, чувствовала, как её слова — «нейролептики», «психотерапевт» — повисли в пространстве жалкими, бумажными самолетиками, разбившимися о скалу немого ожидания старейшин. Они просто смотрели. И ждали, когда её собственная уверенность в себе даст окончательную трещину.

Она посмотрела на Марка. Он стоял, отвернувшись, его взгляд был прикован к черной, неподвижной воде. Казалось, он не слышал её криков. Или слышал слишком много таких за свою жизнь. Его спина, обычно несущая отпечаток неоспоримой силы, сейчас выглядела невероятно уязвимой, сгорбленной под невидимым, чудовищным грузом.

— Все ваши «доказательства» — это слова! — выдохнула Ася, уже почти без запала, из последних сил цепляясь за логику. — Слова стариков, шепот деревни, странные симптомы, которые можно трактовать по-разному! Я врач! Я должна видеть! Должна иметь клиническую картину! Вы говорите о трансформации? О «звере внутри»? Покажите мне. Прямо здесь, прямо сейчас. Иначе… иначе это всё — коллективный бред, и лечить нужно не «лунарию», а паранойю целой общины!

Последнюю фразу она выкрикнула, бросая вызов не только Марку, но и всей этой давящей, древней тайне. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Марк медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, повернулся к ней. В его глазах не было гнева. Была глубокая, всепоглощающая усталость. И что-то ещё — почти что жалость. К ней. К её отчаянному неверию. Он перевел взгляд на Ефима. Тот, после долгой, тяжёлой паузы, кивнул. Один раз. Резко. Это было не разрешение. Это был приговор. Приговор к демонстрации самой сокровенной, самой мучительной правды.

— Здесь, — тихо сказал Марк, и его голос прозвучал хрипло, — не место для этого. Это… интимно. Как смерть. И как рождение. — Он сделал шаг в сторону от поляны, к более густой части леса, где тени были глубже. — Иди. Если решилась смотреть.

Ася почувствовала ледяную волну страха, подкатившую к горлу. Её требование было исполнено. Теперь надо было его оплатить. Она двинулась за ним, её ноги были ватными. Старейшины не последовали. Они остались сидеть, образуя немой, зловещий суд.

Марк остановился в небольшой ложбинке, скрытой от озера стеной вековых елей. Он скинул с себя простую холщовую рубаху. Его тело, испещрённое шрамами, в полумраке казалось изваянием из бледного мрамора.