Я только хлопаю ресницами.

— И ищу замену, — продолжает она, и её взгляд становится пристальным, пронзительным. — И этой заменой… будешь ты.

— Что? — выдыхаю я, и мир вокруг немного плывёт.

Звуки музыки и смеха отдаляются. Я крупно влипла. Я и начальница отдела?

Теперь афера с моим награждением становится для меня логичной.

— Ты теперь будешь отвечать за отдел логистики, — Ольга Александровна хмыкает, видя мою панику. — А я устала. Хочу отдыхать.

— Я? — переспрашиваю я.

— Ты, — кивает она. — Только ты и сможешь разгрести этот бардак. Ты въедливая, упрямая.

Она отпускает мой локоть, поправляет прядь волос.

— Завтра в десять утра заглянем к Мише. Переговорим о твоём повышении. — Она накрывает рот изящной ладонью, пряча зевок. — Так что выспись, завтра оденься поприличнее, построже. И, ради бога, наложи консилер под глаза. Ты выглядишь так, будто всю ночь разгружала вагоны.

Она похлопывает меня по плечу, и это похлопывание звучит как приговор.

— Оля, ты с ума сошла, — наконец выдавливаю я шёпотом.

Она уже отворачивается, её бордовое платье мелькает между людьми.

— Я только в тебе уверена! — бросает она через плечо, повышая голос, чтобы перекрикнуть музыку. — Ты справишься! И с нашими лентяями, и с Мишей!

Я сижу с прямой спиной в жестком кожаном кресле перед монументальным дубовым столом. Крепко-крепко сжимаю ручки моей небольшой сумочки.

Я оделась, как и просила Ольга: глухая, непрозрачная блузка из плотного белого хлопка, юбка-футляр темно-синего цвета чуть ниже колен. Строгие, аккуратные балетки.

Вся я — воплощение деловой скромности и серьёзности. И чувствую себя при этом полной самозванкой.

Михаил Валентинович восседает напротив, откинувшись в своем массивном кожаном троне.

Он сегодня — картинка из журнала «Форбс»: идеальный костюм из тонкой серой шерсти в едва заметную полоску, белоснежная рубашка, галстук тёмно-бордового цвета.

От него волнами исходит тот терпкий аромат парфюма — нотки кожи, горькой полыни и немного древесной смолы. Запах абсолютной власти.

Он смотрит на меня. Я — на него.

Неожиданно он тяжело, недовольно вздыхает. Звук — глубокий, грудной, полный раздражения.

Я внутренне вздрагиваю. Он, кажется, чувствует эту мою неуверенность и едва заметно прищуривается, а после медленно переводит свой тяжёлый и подозрительный взгляд на Ольгу.

Ольга сидит рядом. Она небрежно, почти медитативно, прокручивает на безымянном пальце широкое обручальное кольцо.

Улыбается Михаилу. Улыбка — спокойная, домашняя, победительная.

— Всё, Миш, — говорит она легко. — Я моему мужу сказала, что увольняюсь и что теперь буду домохозяйкой.

Михаил неодобрительно хмурится. Морщина между его бровями становится глубже.

Ему совсем не нравится, что Ольга решила после успешного квартала уйти «на покой».

— Миша, не смотри на меня так, — фыркает она, отмахнувшись. — Ты должен понять, у меня родился внук. И я хочу как следует понянчиться со Славиком. — Она широко улыбается, и её карие глаза теплеют. — Вот такой у меня каприз.

Михаил Валентинович медленно кивает, и его лицо смягчается на долю секунды. — Так-то каприз хороший, — произносит он, и в голосе проскальзывает что-то почти человеческое. — Я тебя совершенно не осуждаю и даже приветствую. Все же призвание женщины прежде всего — дети и внуки.

— Ну вот, я только к пятидесяти это и поняла, — смеётся Ольга, поправляя безупречную прядь волос.

— Ты уверена, что Вера справится? — Михаил не сводит с Ольги пристального, изучающего взгляда.

Он пытается найти в её лице хоть тень сомнения.

— Миша, уверена, как в самой себе, — Оля прижимает ладонь к груди и тоже не отводит взгляда от его мрачного лица. — Я за ней с нового года пристально слежу.

Михаил Валентинович неожиданно раздражённо поднимается из своего кресла. Оно отъезжает назад с тихим скрипом. Он грозно смотрит на Ольгу, возвышаясь над столом:

— Неужели ни одного толкового мужика у вас не нашлось, кого можно было поставить во главе отдела?

— Ни за кого из наших мужиков я не могу заручиться, — спокойно, даже слегка лениво отвечает Ольга, поднимая на него безразличный взгляд. — Только за Веру.

Тяжёлый, как гиря, взгляд Михаила Валентиновича перекидывается на меня. Подозрительный. Недоверчивый. Я машинально приподнимаю подбородок.

Нет, я вовсе не хочу сейчас смотреть на него с вызовом и провоцировать на новое хамство.

Но… плечи сами по себе распрямляются шире. Подбородок задирается выше. Руки отпускают сумку и складываются на коленях — спокойно и уверенно.

— Что-то меня гложат большие сомнения, что Вера может справиться с целым отделом, — говорит он, прищуриваясь на меня так, будто хочет лазером прожечь во лбу дыру. — Это тебе не рубашки зашивать.

Я чувствую, как горячая волна гнева подкатывает к горлу. Но голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, чётко и, чёрт побери, уверенно.

— Михаил Валентинович, я здесь проработала десять лет. Вы, конечно, о моём существовании узнали только вчера, на корпоративе. Но тем не менее. — Я тоже прищуриваюсь, копируя его выражение. — Именно мои маршруты и именно мои склады работали без задержек и лишних проволочек.

— Да! — активно и энергично кивает Ольга, будто мы с ней репетировали этот дуэт. — И именно Вера часто разруливает все проблемы с таможенниками. Я уже с этими псами голодными давно не общаюсь, — отмахивается Ольга, фыркая. — Я всё это на Верку скинула.

Мой взгляд не отрывается от ледяных глаз шефа. Внутри всё бурлит, но слова выходят ровными и холодными: — И пока ваши все мужики мекали и бекали по телефону, я решала вопросы. — Я тоже прищуриваюсь на Михаила Валентиновича, который удивлённо вскидывает бровь. — Я вытащила не одну фуру из-под запрета, когда другие ставили крест на товаре.

И это совсем не то, что я хотела сказать Михаилу Валентиновичу сегодня. Нет, наоборот!

Я планировала заявить ему, что устала от его хамства, от его подозрительности, от его обвинений в том, что я — бесполезная баба, которая может только зашивать дырки на его рубашках.

Я хотела громко сказать ему в лицо, что я увольняюсь. Что мне не нужно никакое повышение, и что в гробу я видала и отдел логистики, и его недовольную рожу.

Но ситуация вышла из-под контроля. И я… я вместо гордого увольнения приняла вызов.

— Значит, ты мне сейчас заявляешь, что справишься? — чётко, разделяя каждый слог, проговаривает Михаил Валентинович.

Вот сейчас я должна послать его далеко и надолго.

Сказать, что я ничего не собираюсь ему доказывать.

И что я презираю таких женоненавистников, как он.

Пошел он к черту!

— Справлюсь, — слышу я свой голос. И поднимаюсь на ноги.

Хочу быть с ним на одном уровне. Не хочу смотреть на Михаила Валентиновича с нижней позиции. С позиции «сидя». Это унизительно для будущей главы отдела.

Конечно же, даже стоя я все еще ниже него. Вот же вырос, бугай бородатый! так бы и покусала его!

Ни один мужик так меня не выбешивал. Даже мой бывший муж не так меня разозлил, когда пригласил на свадьбу со своей новой любовью.

— Работа моего отдела будет образцовой, — гордо обещаю я, а в мыслях называю себя дурой.

Михаил Валентинович в ответ лишь усмехается — один уголок его рта поднимается вверх, создавая выражение скептического любопытства.

Затем он протягивает руку к толстой папке в кожаном переплёте. Размашисто раскрывает её. Обложка с глухим шлёпком падает на дубовую столешницу.

Михаил Валентинович ловким, уверенным движением подхватывает два белых, чистых листа, кладёт их перед Ольгой и передо мной. Затем с театральным намёком кладёт на каждый лист по шариковой ручке, которые выхватывает из органайзера на краю стола.

— Ну, дамы, — с угрозой прищуривается он, и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки садистского веселья. — Тогда пишите заявление. Оля — об увольнении. Вера… — зловещая пауза, — о назначении на должность начальника отдела. С испытательным сроком, разумеется.