Наши взгляды встречаются. Во рту пересыхает мгновенно. Я не могу сглотнуть.

— Вера, — говорит он, и его голос, усиленный микрофоном, звучит на весь зал. — Ты же эту награду… заслужила. Ты очень старалась.

Эти слова звучат двусмысленно. Слишком двусмысленно.

Я слышу, как где-то внизу снова хихикает Алиса. или мне только кажется.

— Вера, — Михаил Валентинович прищуривается. В уголках его холодных глаз появляются лучики морщинок. Он усмехается. Не снисходительно, а как-то… по-хищному заинтересованно. — Не бойся. Иди ко мне. Буду тебя хвалить.

Я поднимаюсь на одну ступеньку.

— Давайте поддержим нашу Верочку и отдела логистики аплодисментами, — требует Михаил Валентинович.

Да что же он делает? Он привлекает к нам еще больше женский подозрений… Я торопливо поднимаюсь по ступеньками, на носочках семеню к Михаилу Валентиновичу и слабо улыбаюсь.

Свет софитов слепит. Аплодисменты оглушают.

Я уже почти рядом с боссом, который назвал меня пожилой дамой.

Он протягивает руку со статуэткой. Вторая рука, огромная, с массивными часами на запястье, ждёт, чтобы пожать мою. Я делаю шаг вперёд, в круг ослепительного света.

Запах его парфюма — перец, кожа, древесина — накрывает меня волной.

Господи, что же теперь будет.

Я протягиваю руку. Мои пальцы обхватывают холодный мрамор подставки. Но Михаил Валентинович не отпускает статуэтку сразу. Его втораяладонь, широкая и горячая, на мгновение закрывает мою руку целиком. Шершавая кожа, мощная хватка. Рукопожатие затягивается на секунду дольше, чем нужно. На две. На три.

От света софитов в глазах плывут радужные круги.

— Не верю, — говорит он тихо, только для меня, и в его голосе слышится насмешка, — признавайся, ты просила помощи у коллег-мужчин?

Я резко дёргаю руку на себя. Звёздочка теперь в моей власти. Она тяжелее, чем кажется.

Пальцы Михаила Валентиновича скользят по моим костяшкам. Мурашки бегут по всей руке до самого плеча.

Помощник сует мне в лицо микрофон.

— Спасибо, — выдыхаю я, и микрофон ловит этот шёпот, разносит его по залу.

Звучит жалко и неубедительно.

— Фотография, — командует Михаил Валентинович, не глядя на фотографа.

Тот уже пристраивается у края сцены. Вспышка бьёт прямо в лицо. Я зажмуриваюсь. Чувствую, как моя вымученная улыбка на этом снимке будет выглядеть как оскал пойманной и приговорённой мыши.

— А ну иди сюда Позднякова, — сквозь зубы цедит Михаил Валентинович, поворачиваясь ко мне вполоборота для следующего кадра. Его рука ложится мне на плечо. Грузная, властная. — Вот тебе будет еще одна радость. Будешь любоваться на фотографию рядом со мной.

— Михаил Валентинович, — сдавленно шепчу я. — Пока не поздно… вы должны остановить сплетни…

— Какие еще сплетни? — он удивленно смотрит на меня, приподнимает бровь, и в этот момент щелкает фотоаппарат.

— Вы, я… в комнате отдыха, — сдавленно шепчу я. Смотрю на него немного запрокинув лицо. — Мне такие грязные скандалы не нужны.

— Да кто в своем уме в такое поверит, — Михаил Валентинович хмыкает. — Ты бы лучше переживала о том, что если я узнаю, что тебе с твоим проектом кто-то помог, то… — он хмурится. — Я тебя уволю. Таких хитрожопых баб-паразиток я на дух не переношу.

— Ой, я вас тоже сфотографировала, — щебечет Алиса, листая галерею в своём телефоне.

Я зло сую в рот канапе с кусочком салями, оливкой и брынзой. Вытягиваю пластиковую шпажку и мрачно жую, запивая всё это апельсиновым соком.

— Вы такие милые с Михаилом Валентиновичем вышли, — продолжает ворковать Алиса.

Я резко разворачиваюсь к ней и шипю в её наивное, с очаровательными ямочками лицо:

— Алиса, прекрати это немедленно. Это несмешно.

Но Алиса из тех, кто живёт в вымышленном розовом мире, где начальник — это потенциальный жених, а сплетни — высшая форма искусства. Она совершенно не боится моих угроз. Она разворачивает ко мне телефон экраном.

— Смотри, он тут так на тебя смотрит, аж глазами пожирает, — заговорщицки улыбается она, закусывая нижнюю губу. Между вами такая химия… Ух, аж мурашки…

Я опускаю взгляд. На фотографии я, загнанно смотрю на Михаила Валентиновича снизу вверх, будто прошу пощады.

А он, приобняв меня за плечо тяжёлой рукой, нависает надо мной и угрюмо хмурится, будто размышляет, как бы побыстрее меня уволить. Как бы найти повод…

Ничего милого.

— Ой, сейчас, подожди, — Алиса что-то тычет в экран, её ноготь, покрытый перламутровым лаком, постукивает по стеклу. — Сейчас я фильтр добавлю… Вот!

Она снова показывает снимок. Теперь мы с Михаилом Валентиновичем обведены розовой рамочкой в форме сердца. Вокруг летают сердечки поменьше. Тоже розовые. И много блесток.

Выглядит так, будто нас запечатлели на обложке дешёвого любовного романа для отчаявшихся домохозяек.

— Алиса, ты издеваешься? — спрашиваю я, пытаясь найти в её сияющих глазах хоть искру сомнения, стыда, понимания абсурдности происходящего.

Нет. Она искренне считает, что вышло «мило и очень романтично». Её глаза сияют, как у ребёнка, нашедшего в песочнице не закаменевшую собачью какашку, а алмаз.

Я отвожу взгляд, делаю глубокий вдох. В воздухе витают чужие духи, запахи мясных закусок.

Играет слишком громкая музыка, и кто-то из отдела продаж пытается подпевать, вскинув руки.

И тут я замечаю их. Ближе к сцене, за столиком, уставленным пустыми бокалами, сидят Михаил Валентинович и моя начальница, Ольга Александровна.

Он — мрачен и сосредоточен, откинулся на спинку стула, но не отрывает тяжёлого взгляда от Ольги Александровны, моей начальницы.

И она — единственная женщина, которая не видит в Михаиле Валентиновиче ни угрозы, ни привлекательного мужчину. Для неё он — просто Миша.

Потому что ее муж — одноклассник этого самого Миши.

Она что-то ему доказывает, активно жестикулируя руками. Её маникюр — безупречный, классический френч.

Затем она достаёт из своей элегантной кожаной сумки сложенную стопку бумаг. Разглаживает листы ладонью и начинает тыкать в него указательным пальцем.

Потом до меня доходит. Он же спрашивал, сама ли я работала над проектом. Сейчас он выясняет это у моего прямого руководителя.

Почему он так на меня взъелся? Неужели только потому, что я одинокая «баба за сорок» и посмела ему перечить?

Михаил Валентинович вдруг переводит взгляд с Ольги Александровны. Его глаза, холодные и оценивающие, прорезают толпу и натыкаются на меня.

Я застываю с полным ртом канапе, чувствуя, как пряное салями прилипают к нёбу.

Судорожно сглатываю. Хочу попятиться и спрятаться за широкой спиной Орехова Вани из снабжения, но я вросла в пол.

Он смотрит на меня секунду, две. Взгляд ничего не выражает. Ни гнева, ни насмешки.

Потом он так же медленно возвращается к разговору с Ольгой, коротко кивает, поднимается из-за стола. Затем он исчезает в толпе подчиненных.

Ольга Александровна энергично собирает бумаги, прячет их в сумку, встаёт. Она обводит зал взглядом, находит меня, и её лицо расплывается в широкой, абсолютно беззаботной улыбке.

Она движется ко мне сквозь толпу — высокая, статная, с пышной грудью, уложенными в безупречную укладку волосами. На ней элегантное платье-футляр цвета бордо.

— Ладно, Верусь, — шепчет Алиса и, как мышка, юрко отступает. — Я побегу! Я Ольгу боюсь.

Я на автомате киваю. Ольга Александровна подходит, слегка прищуривает карие, умные глаза.

— Всё, Вера, я удочку закинула, — заявляет она тихо, беря меня за локоть.

Её пальцы тёплые, уверенные.

— Какую удочку? — спрашиваю я с опаской. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом.

— Я ухожу, — говорит она и мягко улыбается, видя моё ошеломлённое лицо. — Устала. Хочу пожить для себя. Столько лет таскала этот отдел на своём горбу… Теперь буду домохозяйкой. Вышивать крестиком, пить кофе в полдень и читать книги. Истерить перед мужем, а то он расслабился…