— Замок я сломал, — говорит Джимми Фримен. — Так и не починили.

Он распахивает люк, и там обнаруживается выключатель, управляющий преградой впереди; оказывается, это подъёмная решётка, которая уходит в потолок.

Безымянный и мальчик выходят на галечный пляж, где покров, сотканный бурей, смягчает гладкие камни. За их спинами огромная пасть коллектора врезана в бетонную подпорную стену высотой больше двадцати футов.

Ветер дует со стороны озера, и им приходится щуриться, глядя в летящий снег. В десяти футах от них серые волнишки вылизывают камни дочиста. Если на воде есть суда, их скрывают слоистые саваны струящихся хлопьев.

— Приливы-отливы здесь не такие резкие, как в океане, — объясняет Джимми Фримен. — Но в некоторые ночи пляж уходит под воду на три-четыре фута, и озеро заходит в коллектор. Тогда и приходит яхта — без ходовых огней — и стоит примерно в миле от берега, всегда между часом и тремя ночи.

— Если она в миле от берега и в темноте, откуда ты знаешь, что это яхта? — говорит Безымянный.

— В безоблачную ночь, при полной луне, я видел её силуэт. Рассматривал в бинокль. Она обтекаемая, как прогулочное судно. Большое, но не грузовое. Не промышленная.

— Видел откуда?

— Как только я понял, что они работают под городом, я следил за ними, пока не сообразил, что они возят товар с озера. — Он показывает на верх подпорной стены, высоко над входом в коллектор. — Потом я наблюдал из-за той сетки-рабицы, лёжа на земле. Там полно фабрик, в основном старых, многие заброшены. Некому меня останавливать — я хожу туда-сюда как хочу. В общем, яхта спускает что-то вроде шестнадцатифутового моторного катера с двумя парнями. Они привозят товар. Опять же — без ходовых огней. Катер обычно делает два рейса, иногда три. Он бросает якорь внутри затопленного коллектора — там они и выгружают.

— Патруль на озере никогда не замечает такого подозрительного поведения? — говорит Безымянный.

— Кто-то велит им не смотреть. Этот город полон людей, которые слепнут именно тогда, когда особенно важно видеть.

10

Пока он идёт по следам в снегу, а Пойнтмен маячит совсем рядом за спиной, Спидо верит: его большой куш уже близко. Единственное, во что он когда-либо верил, — что большой куш однажды изменит его жизнь. Он не верит, что образование куда-то ведёт. Он не верит в тяжёлый труд. Он не верит ни в одного человека, даже в самого себя. Какая хрень с тобой случается — та и случается, и всё, что ты можешь, — выжать максимум из того единственного большого куша, когда выпадет шанс. Он прожигает жизнь, просто болтаясь без дела, изредка перерезая какому-нибудь лузеру горло, если ему скажут, или колотя пистолетом по морде матери какого-нибудь косяка — если шрамы на её лице заставят этого идиота маменькиного сынка сделать то, что нужно Доктору Зеду. Если проходит слишком много недель, когда ему не приказывают кого-то обработать, на него накатывает скука, но тогда всегда найдётся бездомный или какая-нибудь оборванная сучка под мостом — чтобы на ком-нибудь сорваться. Если он сорвёт большой куш, его жизнь изменится так, как Спидо и представить не может. Он знает только одно: он станет кем-то совсем другим и куда более важным, будет жить более захватывающе — и ему будут доступны более горячие женщины, которые его жаждут.

А если его чуйка не врёт, всё это случится с ним благодаря этому ссыклу Джимми Фримену — что, пожалуй, иронично, если Спидо вообще знает, что значит иронично. Год назад, сам по себе, пока Джимми не было дома и мать оставалась одна, Спидо заявился к ним в квартиру — убедить калечную сучку, что жизнь в банде — это самое то для её ссыкливого сыночка. Он хотел научить её уважению. Забавно получилось: у неё оказался нелегальный пистолет, и она заставила его умолять, чтобы она не выстрелила ему в пах. Он подумывал настучать на неё ментам, а потом вернуться, когда у неё уже не будет ствола, — но если бы он так сделал, история о том, как она его унизила, могла бы всплыть, а жить с этим ему не хотелось.

Теперь они с Пойнтменом идут по двум цепочкам следов, ускоряясь, пока воющий ветер стирает отпечатки ботинок. Они спускаются по холму длиной в квартал к городской территории. Кирпичное здание без окон окружено асфальтом, по которому ветер беспрестанно гоняет слой снега толщиной в дюйм. На заборе из сетки-рабицы закреплена выцветшая табличка: ПОДЪЁМНАЯ СТАНЦИЯ 21 / ГОРОДСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ / ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

Перешагивая через сломанную калитку, Пойнтмен говорит:

— А что такое подъёмная станция?

— Может, там держали машины, которыми поднимают всякое, — говорит Спидо.

— Что поднимают?

— Тяжёлое.

Вход — сбоку здания, а не спереди, и двери там нет.

Следы проходят мимо тёмного проёма, мимо люка, с которого кто-то смёл снежную корку. На чугунной крышке отлито слово КАНАЛИЗАЦИЯ.

Отпечатки ведут к другому люку — и там же обрываются — в тридцати футах от первого. Крышка отставлена в сторону. На ней отлито: ЛИВНЁВКА.

Спидо и Пойнтмен стоят и смотрят в чёрную дыру. Сквозь отфильтрованный метелью дневной свет видны только первые две перекладины лестницы.

— Куда эти лохи делись? — спрашивает Пойнтмен.

— Вниз куда-то.

— Ты прям гений. Нам бы фонарик.

— И, может, карту ада.

— Нет никакого ада.

— И рая там тоже нет. Ты полезешь в эту тьму?

Откинув капюшон и вынув из кармана мелочь, Пойнтмен опускается на колени у люка и бросает внутрь четвертак.

— Ты что творишь, засранец?

— Слушаю — понять, какая глубина.

— При таком ветре ты ни хрена не услышишь, как монета звякнет.

Пойнтмен бросает сразу несколько монет помельче и прикладывает ухо к темноте.

— Должно быть, очень глубоко.

Спидо, раздражаясь, говорит:

— Это тебе не колодец желаний, членоголовый.

Поднимаясь, Пойнтмен говорит:

— Ну и что мы будем делать?

— А что мы можем? Спрячемся от ветра и подождём. Они ж крышку обратно не задвинули. Значит, вернутся тем же путём.

— Может, не задвинули, потому что тяжёлая. Может, они не вернутся так, как ты думаешь.

— Ага, и, наверное, аллигаторы уже сожрали их там.

Натягивая капюшон, Пойнтмен говорит:

— Вот это я и думаю.

Спидо сплёвывает в снег.

— Нет там никаких аллигаторов, мужик.

— Ты сам сказал.

— Это шутка.

— С аллигаторами не шутят.

Спидо направляется к входу в подъёмную станцию — к тёмному проёму без двери.

Пойнтмен говорит:

— Ты когда-нибудь туда лазил?

— Я и на Луну тоже не летал.

— Значит, ты не знаешь, есть там аллигаторы или нет.

— Нет.

Они укрываются в темноте кирпичного здания без окон, глядя из проёма без двери на открытый люк.

— В пятидесятых, — говорит Пойнтмен, — люди возвращались из Флориды с детёнышами аллигаторов — как сувениры, не больше двух дюймов. Через неделю аллигатор уже четыре дюйма, шесть дюймов, люди пугаются, смывают его в унитаз.

— Брехня. И вообще, если бы это было правдой, аллигаторы жили бы в канализации, мужик, а не в ливнёвках.

— Сначала — да. Но если ты аллигатор, ты ходишь куда хочешь. Теперь они там, внизу, повсюду.

Спидо предпочитает ответить молчанием.

Пойнтмен вздыхает:

— Как думаешь, сколько нам ждать придётся?

— Сколько бы ни пришлось, — говорит Спидо, — похоже, что вечность.

11

Когда подъёмная решётка опускается за их спинами, Безымянный и его проводник поднимаются по наклонному стоку вглубь от озера, затем входят в меньший боковой приток, где приходится идти, сгорбившись и пригибая головы. Небольшой рюкзак на спине Безымянного время от времени скребёт по потолку. Через несколько сотен ярдов они выходят в туннель такого же размера, как тот, что вёл к озеру. Джимми Фримен объясняет, что этот ход новее — ему полвека. Он отводит ливневые воды в реку.