— Порция! Почему ты не сказала, что будешь в городе? Саманта знает? Она мне об этом ни слова не сказала.

Саманта — его жена, к которой он не испытывает ни любви, ни ненависти. Это единственный человек в мире, который пугает его, хотя не потому, что он боится: она убьёт его, узнай она, что он бегает налево. Она знает про других женщин и поощряет его измены, чтобы у него не оставалось сил распускать руки с ней. Но Саманта считает, что пятак из каждого миккиного десятицентовика — её; и если он посмеет обделить её, то однажды ночью проснётся и увидит её с выкидным ножом в одной руке и со своими причиндалами — в другой.

— Я хотела тебя удивить, — говорит Порция Поллак. — Я знаю, как ты всегда любил сюрпризы. Это мальчишка в тебе.

Проходя мимо него по пути в кабинет, она щиплет его за щёку.

Он велит Бриджет удерживать все звонки и закрывает дверь.

Порция Поллак стоит у большого окна с роскошным видом на город, спиной к нему. Он встаёт рядом и смотрит на мегаполис, залитый снегом.

— Где моя дочь? — спрашивает женщина.

— Она заставила меня поверить, что мы друг для друга — тайна.

— Она мне всё рассказывает. Вчера вечером, после того как увидела вас, она не позвонила. Она всегда звонит. Не думайте, что сможете уболтать её остаться с вами. Она может быть по-дурацки романтичной, непрактичной, но так не будет. Разбираться вам придётся со мной, а не с ней. Что вы за мужчина — соблазнять невинную девочку: семнадцать ей было, когда вы впервые с ней переспали, годилась бы вам во внучки?

Так не говорит встревоженная мать. Магинти не играет в чужие игры; он заставляет играть в свои. Она хочет, чтобы ему было стыдно и страшно, чтобы он оправдывался. Как она глупа, думая, что он вообще чувствует необходимость оправдывать что бы то ни было из того, что делает.

— Что я за мужчина? Такой, перед которым Кассандра не устояла. Если тогда ей было семнадцать, то сейчас ей восемнадцать — уже взрослая. А что ты за мать такая, что сплетничаешь с дочерью о её любовниках?

Его дерзость её поражает. Она поворачивается к нему лицом.

— Значит, вы признаёте, что крутили с ней роман, когда она ещё была несовершеннолетней?

— Это никогда не было романом, Порция. Может, она и романтичная, но мне не до этого. Я попользовался ею какое-то время — и пользовал жёстко. Вот и всё. А теперь я отправил её делать аборт.

Эта женщина крепкая, не склонная к проявлениям чувств, но от его бессердечного ответа её лицо каменеет.

— Вы мерзкая свинья.

Он улыбается и качает головой.

— Не буду спорить с вашей оценкой. Очевидно, у вас богатый опыт общения с мерзкими свиньями.

Она пришла с видом уверенности — привыкшая получать желаемое, не способная представить себе иной выход из этой сцены, кроме того, который наметила. Она думала, что обвинение в соблазнении несовершеннолетней заставит его струсить. Его бесстрашный ответ, его презрение к ней и к Кассандре выбивают её из колеи. Если она рассчитывала выжать жирную выплату, то теперь она испугалась.

На этот раз — с подлинной тревогой — она говорит:

— Где моя дочь? Где Кассандра?

— Я же сказал. Я отправил её делать аборт. Уверен, вы знали, что она беременна. Более того, Порция, ты — грязь подзаборная, и я нисколько не сомневаюсь: вы это спланировали вместе — она соврала, будто сидит на таблетках.

Она снова становится той наглой мегерой, какой явилась сюда.

— Скажи, где она сейчас, ублюдок, или я пойду в полицию.

Он хватает её правую руку, прежде чем она успевает отступить, подносит к губам и целует.

— Милая дама, сейчас я дам вам лучший совет в вашей жизни. Завтра один человек предложит вам на тридцать процентов меньше, чем стоит ваша квартира. Продайте ему. Продайте дёшево и заберите те двести тридцать шесть тысяч долларов, что у вас в банке…

— Откуда вы можете знать, сколько?

— Как же мне не знать? Заберите деньги из банка, пока я не решил поручить умному хакеру украсть их для меня. С выручкой за квартиру у вас будет больше шестисот двадцати пяти тысяч долларов. Собирайте вещи как можно быстрее и уезжайте подальше от этого города — туда, где никто не знает, что у вас вообще была дочь, где вам никогда не придётся объяснять её отсутствие, если вдруг она решит к вам не возвращаться. Вы достаточно хороши собой, чтобы вытянуть из какого-нибудь несчастного сукина сына всё, что у него есть. Вы устроитесь. Мир опасен, Порция. Столько преступности. Каждый год столько невинных людей попадает под бандитские перестрелки — и так мало убийств раскрывают. Найдите место поспокойнее, живите там, погорюйте, если нужно, — а потом продолжайте жить.

Её глаза наполняются непролитыми слезами — возможно, больше из жалости к себе, чем к Кассандре. Она дрожит; её страх ничем не прикрыт.

Когда он отпускает её руку, она сжимает кулак и прижимает к груди.

— Что…?

— Вытрите слёзы сейчас, — советует он. — Уходя, вы должны выглядеть так, как утверждали, когда ворвались сюда: родственница по браку, старая знакомая, зашедшая поболтать.

Она пытается снова:

— Что… что вы такое?

— А ты что такое, Порция? Что такое любой из нас? Мы — существа бесконечных желаний и потребностей, движимые жадностью, похотью и любовью к власти. Большинство из вас живёт той или иной ложью. Разница между мной и вами в том, что я знаю, что я такое, и мне не нужно притворяться самому перед собой, будто я — что-то другое, хотя притворяться перед вами всеми я умею мастерски.

9

Хотя Безымянный получил подробный, записанный на носитель инструктаж по заданию, он не подготовил его к жутковатому величию городского подземелья — героически спроектированного, мастерски построенного и, вплоть до недавних десятилетий, разумно совершенствовавшегося, чтобы отвечать нуждам растущего населения. Огромные ливневые коллекторы, столь же странные, как космические червоточины, прорывающие пространство-время к другим вселенным, — питаемые бесчисленными меньшими притоками; железнодорожные и автотранспортные туннели, идущие параллельно или над ними, полные периодического шума и грохота; поднятые настилы в стенах коллекторов, к которым выходят стальные двери с таинственными символами; узкие боковые проходы, ведущие к лестницам — вверх и вниз, неизвестно куда, — многое в этой затейливой подземной архитектуре старо, словно декорации викторианского романа, но каким-то образом одновременно футуристично, глубоко загадочно, несмотря на свою утилитарную природу.

В луче Tac Light Джимми ведёт Безымянного в этот лабиринт человеческой изобретательности и индустрии. Место это настолько призрачное, что шаг за шагом им кажется, будто они идут не только к столкновению со Злом, но и к какому-то откровению, которое изменит их навсегда.

— Многие главные коллекторы, те, что модернизировали за последние шестьдесят лет, заканчиваются большими приёмными бассейнами, над которыми перекинуты пешеходные мостки, — тихо говорит Фримен; эхо его голоса шепчет вдоль изогнутых серых стен. — Когда мусор оседает, у бассейнов есть водосбросы, которые отправляют воду в реку. Но есть несколько — старых, вроде этого, — которые начинаются на высотах и идут под уклон до самого озера. Здесь приёмные бассейны маленькие и внутренние, и сток, что хлещет из них, всё ещё несёт грязь.

По мере того как большой туннель начинает постепенно поворачивать вправо, пол уходит вниз всё круче. Фонарик уже не единственный источник света. Вдоль левой стены ползёт слабое свечение, словно приближается призрачное присутствие, а затем оно ложится по всей дуге бетона. Когда они огибают поворот, конец коллектора открывается большим диском тусклого зимнего дневного света.

Вертикальные прутья, установленные в шести дюймах друг от друга, не дают любопытным людям пролезть внутрь, но позволяют городскому стоку проходить дальше.

В правой стене, на высоте шести футов над полом, закреплён на петлях металлический люк.