— Я к тому, что раньше никакая метель не могла этот город остановить.
Глядя на свои Rolex, Пойнтмен говорит:
— А когда это было?
— Не в какое-то там время сегодня, засранец. Я про время в прошлом — каким он был.
— Мне прошлое не интересно. Я про будущее.
— А про какое будущее ты, типа?
— Дойти до того, что я буду псом из псов.
Спидо, поражённый, говорит:
— Это не будущее, это фантазия.
— У меня есть план. И вообще, чтобы быть псом из псов, нужна злость. Злобы у меня больше, чем у кого бы то ни было.
— Какая у тебя злоба, если я могу называть тебя членоголовым засранцем, а у меня язык всё ещё во рту?
— Это просто твой стиль, Спидо. Я знаю, ты без злого умысла. Но если какой-нибудь говнюк решит, что он король навсегда — типа Доктора Зеда или Вулфпака, — и полезет меня принижать, будет другое. Я отправлю их отрезанные хуи их мамашам с открытками «примите мои приправы о вашей утрате».
— Не «приправы». «Соболезнования». Слушай, если ты когда-нибудь настолько отупеешь, что полезешь на Доктора Зеда или Вулфпака, предупреди меня заранее, чтобы я в Китае оказался, когда всё начнётся.
— А что в Китае?
— Там не будет ни тебя, ни их.
Наклонившись вперёд и щурясь сквозь размазню, которую оставляют на лобовом стекле обледеневшие дворники, Пойнтмен говорит:
— Где соляные машины и плуги? Опять будет бардак, как прошлой зимой.
— А я о чём, — говорит Спидо.
— Иногда я вообще не врубаюсь, что ты говоришь.
Спидо снова вздыхает.
— Ну вот это и печальная правда.
— Да плевать нам. Этот «Эскалейд» прорвётся через любую хрень, — он ещё сильнее наклоняется вперёд. — Какого… Ты это видишь? Впереди, по ту сторону забора?
Спидо видит. За сеткой-рабицей, на тротуаре перед приговорёнными домами рядной застройки двое спешат вперёд, согнувшись против ветра: один большой, другой помельче. Большой одет в навороченную дорогую экипировку — синюю или чёрную, как и положено нормальному мужику: стёганую, с капюшоном. А придурок рядом с ним — в утеплённой жёлтой худи, ещё ярче, чем та хлопковая, которую он носит в тёплую погоду.
— Это он? — гадает Спидо.
— Кто ещё носит эту жёлтую ссыкуньскую шмотку? Я ни разу не видел, чтобы кто-то, кроме Джимми Фримена, так ходил. Он делает это, чтобы нас задеть, — мол, он никогда не станет одним из нас.
— По росту тот, мелкий, вроде как Джимми.
— Притормози, чтобы они нас не увидели. И что они там мутят, в месте, которое всё равно снесут бульдозерами?
— Движуха у них какая-то, — говорит Спидо.
— Какая движуха? Ручки дверные и держатели для туалетной бумаги тырят?
— В большом что-то серьёзное есть — как он двигается. Он не за кошками туда полез, которых бросили. Они что-то мутят. Может, у нас конкуренты.
— Да у нас на этой стороне города конкурентов не было, если не считать тех идиотов, которым Доктор Зед не скормил бы их же вырезанные глаза.
— Всегда найдётся новая клоунская шайка, которая думает, что она будет править.
За забором большой и фрименовский дурачок сходят с тротуара и исчезают между отдельно стоящими домами.
Спидо прижимает Escalade к бордюру.
— У нас шанс. Найдём какую-нибудь тайную операцию, которую Зеду нужно раздавить, — мы поднимемся по собачьей лестнице.
— Собачья лестница? Это ещё что за собачья лестница?
— Это ты про собак начал, не я, — говорит Спидо.
— Собаки по лестницам не лазят. Если нам тут шанс выпал, так мы, может, с хвоста стаи переберёмся в середину.
— Тогда пошли, — говорит Спидо, распахивая водительскую дверь и выбираясь из внедорожника.
Мороз кусает, и ветер воет. Денёк собачий.
Пойнтмен обходит машину сзади, поднимает пятую дверь, отбрасывает коврик пола, открывает крышку ниши со запаской и достаёт магазины на тридцать три патрона для Glock 18 — пистолетов под автоматический огонь, которые и он, и Спидо носят в плечевых кобурах. Такие стволы предназначены для команд охраны VIP, но в этом городе бандюки считают себя очень важными персонами — и с ними обращаются соответственно. Пойнтмен оставляет себе два магазина и даёт ещё пару Спидо. Теперь у каждого по девяносто девять патронов — если понадобятся.
На этой тихой улице, пока погода всё ухудшается, движения почти нет. Спидо ждёт, пока мимо прокрутит шины Lincoln Navigator, взметнув жиденькую волну слежавшегося снега. Когда в поле зрения не остаётся ни одной машины, он и Пойнтмен перелезают через сетку-рабицу и спрыгивают в приговорённый квартал по ту сторону.
Ветер усердно выметает следы с тонкого слоя снега на тротуаре, но отпечатки всё ещё достаточно ясны, чтобы быстро догнать Джимми Фримена и его неизвестного напарника.
8
Во вторую среду каждого месяца Майкл «Микки» Магинти спускается со своего трона — председателя городского совета — и проводит несколько часов в бункере, месте, которое доказывает ему: нет ничего истинного в той вере, в которой его воспитывали родители. Если бы на земле были ангелы, в Небесах — хор святых, а над всем — Бог, Магинти не позволили бы процветать всю жизнь и получить наказание лишь после смерти. Праведный бог позаботился бы о том, чтобы он испытал хоть какие-то дурные последствия уже в этой жизни — за то, как он ведёт себя с тех пор, как в семнадцать стал ревностным материалистом. Он лжец, вор, растратчик, насильник. Он убивал людей на пути к власти, а добравшись до нынешней позиции, нанимал других, чтобы они убивали за него. Только вчера вечером он задушил Кассандру Поллак подушкой. И всё же он здоров, богаче, чем когда-либо, многие восхищаются, большинство уважает и всем внушает страх. Мэры и губернаторы приходят и уходят, а председатель совета может удерживать должность всю жизнь, если он умён и беспощаден.
Деньги, которые он зарабатывает на бункерном бизнесе, не вносят большого вклада в состояние Микки Магинти. Официально он живёт в скромном доме в районе среднего класса; однако через разные LLC и трасты он владеет великолепным поместьем на океанском берегу на Гавайях, ещё одним — во Флориде, ранчо в Айдахо площадью четыреста двадцать акров и ещё одним поместьем — в одной южноамериканской стране, у которой нет договора об экстрадиции с Соединёнными Штатами. Умелая растрата бюджетных средств и река взяток дополняются деньгами, которые жертвуют в фонд Maginty Cares. Эта освобождённая от налогов благотворительность надёжно приносит двадцать пять миллионов в год, тратит два миллиона ежегодно на помощь матерям-одиночкам, тратит три миллиона на расходы, которые несёт семья Магинти в ходе своего самоотверженного управления фондом, а остальное просачивается в многочисленные банковские счета, над которыми Микки сохраняет контроль — под тем или иным именем. Деньги, которые дают операции в бункере, — сущие пустяки. Но он хочет и их. Да и вообще, основная цель бункера — не ещё один источник дохода, а фонтан социальной дестабилизации, извергающий хаос по всему городу. Опытные лидеры вроде Микки умеют использовать хаос, чтобы их власть росла.
И вот в эту среду утром он предвкушает свой ежемесячный спуск, когда в его офис без записи появляется женщина, называющая себя Порцией Поллак. Нагло пробившись через вестибюль, её останавливает служба безопасности у стола Бриджет Хастингс, грозной секретарши Микки, в приёмной зоне перед его кабинетом.
Получив сигнал, Микки смотрит на компьютере запись этого столкновения. В тридцать девять Порция похожа на Кассандру, которая теперь — пепел. Про дочь она не упоминает, но настаивает, что является родственницей члена городского совета Магинти — родственницей по браку — и что он захочет её увидеть. Она — сила природы, с которой Микки должен считаться, и быстро.
Поскольку у женщины нет сумочки, а охранная электроника, просканировав её, не обнаружила ни пистолета, ни ножа, Магинти распахивает дверь своего кабинета, застав врасплох и двух охранников, и Бриджет Хастингс.
