Хотя он знал её совсем недолго, она для него особенная. Она вызывает в нём привязанность, какой он никогда ни к кому не испытывал. В прошлом его тянуло к женщинам, разделявшим его якобинскую идеологию, но ни с одной из них отношения так и не сложились. Они вечно, яростно злятся на несовершенную природу человеческого вида — как и Спенсер. Его злость и их злость неизбежно складываются во взаимную ярость и ожесточение, так что привязанность между ними столь же невозможна, как между тарантулом и скорпионом.

Соитие его не привлекает. Если не считать Кассандры и тех нимф из снов, любое интимное прикосновение к женщине вызывает у него отвращение. Одиночество — удел того, кто дерзает менять мир. Ему остаётся довольствоваться романтикой насилия и разрушения.

И всё же, в минуту сентиментальности, он возвращает банку с пеплом Кассандры в шкафчик, вновь избавляя её от унижения стать содержимым туалета.

6

Закрыв за собой дверь гастронома, Безымянный быстро скользит в сторону в темноте заброшенного здания, прижимаясь спиной к стене. Останавливается, ждёт.

Он пришёл на сорок минут раньше. Хотя человека, с которым ему предстоит встретиться, проверил Туз Бубен, в такой ситуации всегда разумно прибыть первым — на случай, если другой придёт не один, вопреки полученной инструкции.

Безымянный не супергерой с необычайно острыми чувствами. Он не видит в темноте и не слышит биения сердца на другом конце комнаты. Но интуиция у него не хуже, чем у любого, и лучше, чем у большинства. В течение минуты он ощущает, что здесь он не один.

Он пытается прислушаться сквозь визгливый ветер, терзающий мир снаружи, но присутствие, которое он угадывает, молчит так же, как и он сам.

Если включить фонарь, он сделает из себя мишень.

Поскольку по нескольким произнесённым словам никто не сможет точно определить, где он находится, Безымянный произносит:

— Джеймс?

После паузы другой включает фонарик.

— Меня зовут Джимми. Все так говорят.

Хотя Безымянный и ожидал сюрприза, к шоку вроде этого он не готов.

— Да ты же ещё мальчишка.

— Мне шестнадцать.

— Разве я не это сказал?

В отражённом свете Джимми Фримен — коротко стриженный, с кинематографичным лицом и дерзким, но не злым выражением — говорит:

— Я буду участвовать. Это я всё обнаружил.

Иногда на таких заданиях Безымянному приходится спасать детей из отчаянных обстоятельств. Он выводит их из опасности, а не ведёт в неё — никогда, никогда в неё, по крайней мере сознательно. Мысль о том, что он может отвечать за этого мальчишку, наполняет его ужасом, страхом, что Джимми погибнет, пока будет рядом с ним. Сила этого чувства несоразмерна мгновению; возможно, эмоция, которая его трясёт, — своего рода предзнаменование, предупреждение о грядущей потере… или напоминание о какой-то утрате, уже понесённой в годы, скрытые пеленой амнезии.

Несмотря на важность миссии, он колеблется.

— Я не могу…

Мальчик говорит не вызывающе, а тихо и спокойно:

— Мне пообещали кое-что серьёзное, и я это заработаю. Такова была сделка. И она остаётся сделкой.

Безымянный смотрит на своего маловероятного напарника.

— Пообещали что?

— Дом для мамы без ипотеки, в приличном городке, который ещё не покатился в ад. И сто тысяч — чтобы открыть бухгалтерскую контору.

— А ты-то что понимаешь в бухгалтерии?

— То, чему меня научила мама. Это будет её дело, но я смогу помогать. У меня хорошо с цифрами.

— А твой отец?

— Он уже одиннадцать лет как мёртв.

— Как умер?

— Жестоко. Пять раз выстрелили.

В голосе Фримена не осталось ни капли эмоций.

— Кто это сделал? — спрашивает Безымянный.

— Все делают вид, что не знают. Говорят, может, банда.

— По-твоему, это похоже на правду?

— Он был парикмахером. Не бандитом. Парикмахером.

— Могло быть убийство для посвящения.

Мальчик кивает.

— Чтобы доказать банде, что у тебя кишка не тонка.

— И всегда выбирают невиновного. Парикмахера. Ребёнка.

— В прошлом году здесь убили шестьсот человек. Двадцать два маленьких ребёнка.

— Значит, дело не только в твоём отце.

— Никто не должен жить в таком страхе.

— Твоя злость сильнее твоего страха, но ты хорошо её прячешь.

Фримен молчит.

— Ты просто хорошо её прячешь, — спрашивает Безымянный, — или правда держишь себя в руках?

— Я не горячая голова. Мне не нужна кровь — мне нужно, чтобы было как должно.

— А что для тебя «как должно»?

— Виноват не только тот, кто нажал на спуск.

Хотя ответ он и так чувствует, Безымянный спрашивает:

— Кто ещё?

— Те, кто правит городом. Им на нас наплевать.

— «На нас» — это на кого?

— На любого из нас, кто не в их стае, не в их маленьком кругу.

— Думаешь, это про расу?

— Нет. Сами они всех цветов, а важен для них один — зелёный.

— Деньги, — соглашается Безымянный. — Всегда следуй за деньгами. Но ещё и власть.

Мальчик понимает.

— Им нравится указывать другим, что делать, что нам можно иметь, кем нам можно быть, что нам можно думать — их это заводит. Точно так же, как заводит тех бандюков.

Ветер визжит погребальной песнью над мёртвым районом и уносится дальше — через надвигающееся кладбище высотных надгробий.

— У тебя есть пистолет? — спрашивает Безымянный.

— Нет.

— Точно?

— Я не вру. Меня тошнит от лжи.

— Просто пойми: пистолет есть только у меня. И он — единственный, который нам понадобится.

— Будем надеяться, — говорит мальчик.

Безымянному хочется понять, как история, которую этот парень должен рассказать, могла попасть в поле зрения Туза Бубен. Однако если он спросит, ему придётся объяснить, что он не знает, кто такой Туз и какая организация придумывает его миссии, — а это вряд ли укрепит доверие мальчишки к нему.

— И ещё одно, Джимми Фримен. Дом для твоей мамы, деньги на её бизнес — а что в этом для тебя?

— Только то, чтобы она была в безопасности.

— В другом городе, может, и безопаснее, но нигде не бывает совсем безопасно в этом мире. Уже нет.

— Ладно, тогда просто безопаснее. Это всё равно что-то. Она вдова, теперь в инвалидном кресле, всю жизнь тянула, чтобы было что поставить на стол, и я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась. Ни разу. Она заслуживает всего лучшего, что только можно.

Голос у него срывается. Он прочищает горло и добавляет:

— Она заслуживает лучшего, чем самое лучшее.

Безымянный долго молча выдерживает его взгляд.

— Нет мотива чище любви.

Джимми Фримен не отвечает, но в отражённом луче фонарика его глаза блестят — в них стоят слёзы, которым он не даёт пролиться.

— Я рискну и возьму тебя с собой, — говорит Безымянный. — Даже в твоём возрасте… может быть, ты из нужной породы. Ты из нужной породы, Джимми Фримен?

После паузы мальчик говорит:

— Может быть. Не знаю. Наверное, узнаем.

Безымянный улыбается.

— Я надеялся, что ты так и ответишь.

7

Спидо и Пойнтмен катят сквозь бурю на матово-чёрном Caddy Escalade — будто они музыкальные звёзды, расслабленные перед вечерним концертом. Но на деле они просто наркоманы насилия, ищущие неприятностей, которые труднее найти, когда в ледяной ветер на улицах почти никого нет. У «Эскалейда» большие шины с глубоким протектором и полный привод, так что он способен прогрызаться через любую непогоду.

За рулём Спидо говорит:

— Город-то раньше был — та ещё крепкая сука.

Пойнтмен говорит:

— Какой город?

— Единственный город, что я знал. Этот, членоголовый.

— Да он и сейчас крепкий. У него сиськи стальные.

— Ты что за хрень несёшь? У города нет сисек.

— Есть, если он сучка. Ты сам сказал — сучка.

Спидо вздыхает.