Появляются двое мужчин и спешно проходят мимо, не замечая Безымянного. На них чёрная форма, начищенные чёрные ботинки, на поясах — кобуры с пистолетами. На рукаве у каждого, ниже плеча, нашивка с трискелионом: в белом круге — три мускулистые красные руки, расходящиеся от центра; они соединены у плеч, образуя колесо, намекающее на неудержимый напор; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак, символизируя власть, а красный цвет, без сомнения, одобряет кровавое насилие.

Неподалёку кричит женщина — визг, в котором столько ужаса и отчаяния, что Безымянного пробирает до костного мозга. Затем кричат другие — мужчины, женщины, дети, — протестуя против какого-то надругательства или судьбы, что становится ясным, когда лагерь сотрясает очередь из автоматов, и голоса умолкают.

Видение складывается, как цветок оригами, ссыхающийся в бумажный бутон, в семечко. Возвращается зимняя правда города.

Потрясённый душевно, дрожащий телом, Безымянный не знает, увидел ли он неизбежное тоталитарное будущее или лишь одну из возможностей, к которой движется страна.

Потому что он преуспел в том, чтобы обрушивать молот истины на тех, кого система не сумела привлечь к ответственности, потому что заставляет их расплачиваться за зло, он задаётся вопросом: не являются ли его миссии прелюдиями к какой-то большей задаче — столь глубокой по значимости, что он не в силах её вообразить. Всегда — и сейчас тоже — он отводит мысль от этого вопроса: слишком страшно долго на нём задерживаться.

Пневматическая стеклянная дверь гастронома «Антонелло», должно быть, имела достаточную ценность, чтобы её сняли и увезли, когда заведение съезжало. На месте, где она была, теперь фанерная стена с грубой временной дверцей в человеческий рост. Заперто.

Он расстёгивает куртку и отщёлкивает с пояса полицейский пистолет для вскрытия замков. Вставляет автоматическую отмычку в скважину и несколько раз жмёт на спуск, пока все штифты не будут сбиты на линию среза. Под волчий вой ветра за спиной и под яростную пену снежной крупы, что летит мимо, он шагает в темноту — туда, где поколениями одна семья тяжело работала, служила соседям и жила своей мечтой, пока город не отнял у них всё.

5

После приятной экскурсии по арсеналу Спенсер Уутон уходит дальше — вглубь своего подземного царства. Он проходит через огромную кухню с ошеломляющей коллекцией кулинарного оборудования, подключённого к городской электросети, но рассчитанного на то, чтобы в условиях окончательного кризиса работать полгода на электричестве от генераторов, питаемых пропаном, — после того как коммунальные компании города будут уничтожены.

Если Армагеддон всё же придёт, политическая элита и её молодые любовницы и любовники, которые могли бы укрыться здесь, скорее всего обнаружат, что сублимированная пища — даже восстановленная водой — корм мрачный. Это не обычные проходимцы, а проходимцы утончённого вкуса, привыкшие к лучшему из лучшего. «Гамбургерный» порошок без мяса, размешанный с водой, слепленный в котлеты и поджаренный в пламени свечей, не удовлетворит тех высочайших персон, которые привыкли обедать филе-миньоном. Учитывая, что каждый из них лишён совести и все они — всеядные существа с бездонным аппетитом ко всему на свете, если им когда-нибудь доведётся занять это место, пройдёт совсем немного времени — и они начнут пожирать друг друга, самый экзотический вариант стейка тартар.

Свечи источают такой густой розовый аромат, что он становится приторным. Возможно, производитель случайно пропитал воск слишком большим количеством аттара роз и продал эти свечи как брак — по себестоимости. Но это маловероятно: те, кто управляет городом, редко ищут выгоду для общественных денег и всегда обеспечивают себе лучшее из всего. В заказе на десять тонн свечей, возможно, было указано, что они должны быть без запаха, — однако прислали не тот товар.

Часто наши ошибки оказываются намёком на смысл, выходящий за пределы самого факта ошибки. Розы и их аромат имеют множество символических ассоциаций — некоторые настолько тревожные, что Спенсер Уутон предпочитает о них не думать.

Полы в этом глубинном, раскинувшемся владении выложены белой фарфоровой плиткой. Бетонные стены во многих комнатах окрашены в бледно-жёлтый, в других — в небесно-голубой или нежно-розовый: ровно столько цвета и разнообразия оттенков, чтобы настраивать на позитив, но не напоминать визгливую палитру детского сада, который спроектировал маниакальный клоун.

При свете вонючей свечи он подходит к стальной двери, которая, несмотря на свой огромный вес, легко распахивается на поворотных петлях. За ней — кремационная.

Как и подобает её назначению, это голая, суровая камера. Фарфоровая плитка белая, как и везде, но на стены не нанесено никакой краски. Кремационная система PowerPak способна за каких-нибудь два часа превратить человека в урну с мелким пеплом и несколькими костными фрагментами.

Когда-то городские чиновники, намеревавшиеся отступить сюда на пороге ядерной войны, понимали: возможно, им придётся ждать годами, пока радиация на поверхности спадёт. За это время кто-то из них мог умереть. Трупы нельзя просто оставить валяться и гнить. Кремирование было единственным решением. Система выводит дым на поверхность по воздуховодам, которые делают серию поворотов под прямым углом и оснащены радиационными фильтрами; дым от сгорающего тела выходит наружу почти незаметно — в мусорном дыму тлеющей свалки.

Изначально крематор работал от пропановых баллонов, но после распада Советского Союза и ослабления угрозы ядерной войны систему перевели на природный газ — для более эффективной работы в мирное время. Несколько раз в год наставник Спенсера — Майкл Магинти, пятьдесят восемь лет, председатель городского совета, который управляет мэром так, словно она марионетка, а губернатором — словно он всего лишь кукла-рукавичка, — присылает Спенсеру труп, который должен исчезнуть, чтобы избежать риска вскрытия. Буквально прошлой ночью Спенсер сжёг Кассандру Поллак — восемнадцатилетнюю девушку, которая переоценила свою ценность как тайная спутница Магинти; она попыталась шантажировать его, рассчитывая вытянуть для себя больше, чем Магинти был готов ей дать.

Магинти заявляет, что он революционер, а умеренным прикидывается лишь затем, чтобы обмануть публику и добиться избрания. Он говорит, что всегда надеется сыграть крупную роль в разрушении нынешнего порядка. Спенсер Уутон подозревает, что Магинти — всего лишь кабинетный революционер, который слишком любит свои удовольствия и никогда не примет хаоса, необходимого, чтобы разрушить существующий порядок, в котором он процветает. В конце концов, он в городской политике уже тридцать шесть лет — и не совершил ничего по-настоящему героического, например не взорвал здание суда и не забросал церковь зажигательными бомбами.

Если даже любимому наставнику нельзя доверять — он не живёт по собственным принципам, — значит, это общество больно смертельно.

Спенсер переносит свечу к стоящему рядом шкафчику и снимает с полки стеклянную банку, в которой находятся останки Кэсси Поллак. Костные фрагменты, уцелевшие после кремации, лежат в коробке у него в спальне. У него есть хобби: он делает из частей мёртвых — если они хотя бы размером с его большой палец — сложные изделия в технике скримшоу.

Он колебался, стоит ли избавляться от пепла девушки. Держа банку с тем, что от неё осталось, Спенсер ярко вспоминает удовольствие, с которым занимался её телом. Поскольку её задушили подушкой, на ней не было страшных ран, уродующих лицо и фигуру. Когда она, обнажённая, покоилась на каталке, с которой её должны были задвинуть в пожирающее пламя, её совершенное тело светилось отражённым огнём из раскрытой дверцы крематора — и она казалась спящей принцессой из сказки. От жара, исходившего из системы, она была тёплой на ощупь — недолгое время, принадлежавшее только ему, чтобы любоваться.

Если настанет день, когда город наверху будет уничтожен ядерным ударом, Спенсеру придётся пользоваться химическим туалетом. Сейчас наличие городской воды и исправной канализации позволяет ему смыть этот пепел в унитаз. Он так поступал с останками других; но ему отвратительно обращаться с Кэсси так, словно она — нечистоты.