— Узнаёте хоть что-нибудь? — спросил Ховард.
— Нет. Может быть. Какое-то дежавю. Похоже, я уже бывал здесь.
— Не раз. С того дня, когда здесь девять лет назад заложили фундамент.
— Не понимаю.
— Скоро поймёте.
— Что здесь происходит? Какая работа?
— Исследования и разработки: когнитивные функции, структура мозга, матрица памяти.
Безымянный с удивлением слышит собственный голос:
— AI. Искусственный интеллект.
— Отчасти, да. Но не только. Подземные уровни с первого по четвёртый — лаборатории и мастерские.
Они спускаются на пятый, самый нижний уровень. Воздух лишён даже слабейших запахов. Коридоры переплетаются один с другим, безмолвные, как ходы в потерянной пирамиде под тысячей футов песка. Шаги не выбивают из пола ни звука. Мягкий свет настолько рассеян, что не дарит им даже тени. Они идут, будто два духа по лабиринту загробного мира, пока не выходят к комнате, приготовленной для них.
Восемь кресел стоят у U-образного стола для совещаний — в ряд по внешней дуге. Они занимают средние места. Напротив открытого конца «U» в стену встроен большой видеоэкран.
Пока экран светлеет — от чёрного к синему, — Ховард достаёт очки с толстыми линзами; внутри видны косые ряды медных нитей. Дужки толще, чем у обычных очков, а наконечники, охватывающие ухо, — размером с электроды электрокардиографа.
— То, что вы сейчас увидите, — сказал Ховард, — это монтаж восстановленных воспоминаний нескольких людей, видео со смартфонов из разных источников, записи дорожных камер и новостная съёмка. Этот массив прогнали через программу, которая проясняет и усиливает изображение, а затем сводит разнородные материалы к единому визуальному качеству. Но здесь нет никаких догадок. Это реальность — именно так всё и было. Я буду смотреть на экран на стене. А в очках вам будет казаться, что вы проживаете это сами.
— Восстановленные воспоминания? — удивился Безымянный. — Чьи восстановленные воспоминания?
— Ваши — среди прочих.
Ховард кладёт руку на плечо спутника — неожиданный, почти ласковый жест; и Безымянный, к собственному удивлению, находит в нём утешение, будто между ними есть сложная, эмоциональная история.
— По вашему настоянию технология, которая закрыла дверь для всех воспоминаний о ваших первых тридцати семи годах, больше не может открыть её для вас. Доступ к прошлому вы получите только если амнезия сама начнёт крошиться и осыпаться — либо вследствие серии маленьких, но нарастающих откровений, либо из-за одного — большого, сокрушительного. То, что вам предстоит пережить, — кувалда, шар для сноса. Я был бы против подвергать вас этому, если бы ваша следующая миссия не была столь отчаянной и если бы она не требовала, чтобы вы в полной мере понимали, кто вы и как дошли до этой минуты.
Безымянный надевает очки. Он слеп — при широко раскрытых глазах, состояние тревожное, пусть и длится всего полминуты. Потом он оказывается в прошлом, погружённый в него: задействованы все пять чувств. Время превращено в слои — какие-то изъяты, а оставшиеся спрессованы в непрерывный поток связанных мгновений. В этом сверхживом документальном фильме нет музыки; однако кадр за кадром нарастает страх — как в картине с партитурой мастера-композитора, умеющего намекнуть на приближающийся ужас.
3
Под низким, зловещим небом, на участке в пять акров, на фоне калифорнийских вечнозелёных дубов стоит громадный дом в райтовском стиле — из местного рваного камня и тика, с большими консольными террасами.
Перед домом ждут две чёрные машины, двигатели урчат, из выхлопных труб тянется тонкий пар. Бестелесный голос говорит:
— Это сверхдлинный лимузин. Ты поедешь отдельно, на расстоянии. А я отвлеку её на себя — буду с ней говорить.
Безымянный наклоняется к открытой двери, обращаясь к кому-то на пассажирском сиденье. На лице — нетерпение. Он говорит:
— Доедем за час, Реджина, а у меня ещё два часа срочных телефонных звонков. Я не могу закрыть дела, если меня отвлекают.
Точка зрения переворачивается, и теперь внутри машины — красивая женщина лет тридцати с небольшим. Рядом с ней сидит румяная девочка лет десяти, с волосами, собранными в хвост. Девочка держит плюшевого кролика с болтающимися ушами. Она говорит:
— И мне тоже позвони, папочка. Мы тоже по делу поговорим.
С точки зрения ребёнка видно, как Безымянный наклоняется в салон и целует девочку в щёку. От её дыхания пахнет мятными леденцами. Он говорит:
— Увидимся по ту сторону Зазеркалья, Алиса.
Ухмыляясь, Алиса протягивает кролика. Говоря за него, она нарочно шепелявит:
— Давай попьём чай вмефтe. Вкуфные кекфы и крампеты.
Его шофёр, Роланд, держит открытой заднюю дверь второго лимузина по правому борту.
— Может, доберёмся чуть дольше, чем за час, мистер Огастин. Дождь уже почти над нами.
Второй лимо следует за первым по длинной подъездной дороге, которая огибает озеро в один акр; в мелководье там кормится большая голубая цапля — футов в четыре ростом. Длинная шея поднимается из воды: птица искала малька или лягушку. Скосив голову, пока лимо проезжает мимо, цапля смотрит на Портера Огастина одним кислым жёлтым глазом и издаёт зловещий звук, слышный даже в салоне: быстрое гортанное «кок-кок-кок».
Когда лимузины выходят на шоссе — один за другим, — и небеса с грохотом обрушиваются на землю мокрыми потоками, Портер Огастин делает звонок за звонком, прилежно занимаясь делами, не отвлекаясь ни на что.
Роланд за рулём; перед ним лобовое стекло, забрызганное дождём, дворники ходят туда-сюда в ритме глухих ударов — как обратный отсчёт до взрыва. Впереди поднимается северная башня подвесного моста — бетонная арка, которая в солнечный день могла бы выглядеть величественно. В этом сером свете, размытом туманом и дробным дождём, она стоит, как мрачный портал в собор, где поклоняются странному богу — словно вырванному из лавкрафтовской истории.
Камера, наклонённая вниз с верхушки фонарного столба, берёт в кадр четыре полосы движения — две на север, две на юг; непогода тормозит поток, но машины всё равно идут примерно пятьдесят миль в час.
Другая дорожная камера, наведённая на мост, фиксирует миг, когда чудовищная ударная волна раскачивает гигантскую опорную башню. Конструкция изгибается, словно искривлённая фигура на сюрреалистической картине Сальвадора Дали. Башня трескается; от неё сыплются глыбы бетона и с грохотом бьют по встречному потоку. Рвутся основные тросы, подвески и оттяжки, бешено хлещут воздух. В отблеске внезапно вспыхнувших стоп-сигналов падающий дождь кажется красным. Грузовики, внедорожники и легковушки скользят, сталкиваются, с сокрушительной силой рикошетят друг о друга — один разрушительный удар за другим. Башня рушится, увлекая за собой главный пролёт и северный боковой пролёт; машины, которые ближе всех к мосту, падают в бездну.
Mercedes-лимузин заносит, и поток позади визгом встаёт колом, успев остановиться прежде, чем влететь ему в бок. Портер Огастин распахивает дверь пассажирского салона и выходит в бурю; ливень настолько плотный, что он мгновенно промокает до нитки. Телефон выскальзывает из руки и с треском падает на асфальт. Впереди — другой лимузин, раздавленный в столкновениях с двумя восемнадцатиколёсниками: двери по правому борту вмяты внутрь, двери по левому борту вывернуты и наполовину сорваны с петель, торчат открытыми; окна выбиты; шины взорваны. Один из тягачей — Peterbilt — завершает смертельный занос и складывается ножницами в ту страшную пустоту, где секунду назад был боковой пролёт. Второй грузовик зависает на краю: задняя часть прицепа уже над бездной, водитель карабкается, пытаясь выбраться из перекошенной кабины.
Дорожная камера даёт вид с высоты стервятника на десятки машин и грузовиков, разбросанных по залитому дождём шоссе. Выжившие, в оцепенении, выходят наружу; другие остаются внутри — возможно, скованы травмами или без сознания.
