Портер, пошатываясь, идёт к развороченному лимуззину. Дождь трещит и шипит по покрытию; вилы молний рвут облака; по мокрому чёрному асфальту мечутся яркие отблески; гром словно вибрирует из самой земли, как предвестник разрушительного землетрясения. Шоссе усыпано мусором: истолчённым безопасным стеклом, обломками красного пластика, толстыми змеями резинового протектора, содранного с шин восемнадцатиколёсников, колпаками, конвертами и журналами из развороченного фургона почтовой службы — и одним плюшевым кроликом с пуговичными глазами и болтающимися ушами. Игрушка глядит на него из-под размокшего журнала. Сердце колотится так, что с каждым ударом пульсирует зрение; он приседает и тянется за кроликом. Вытаскивая его из-под журнала, он обнаруживает, что издание скрывало отрубленную детскую руку, сжимающую игрушку бледными, закостеневшими пальцами.
В Портере Огастине что-то ломается — не только сердце, но и что-то в разуме, мост между рассудком и чувством. Он проваливается в безумие, которое со временем, в ближайшие недели, пройдёт, но лишь для того, чтобы уступить место всепоглощающей одержимости — яростной решимости отыскать смысл в мире, который внезапно стал бессмысленным. Он поднимает кролика; отрубленная рука лежит сверху, и он прижимает эти драгоценные вещи правой рукой к груди. Алиса где-то рядом, она должна быть рядом, и ей нужна её рука. Он найдёт её и отвезёт в больницу, где руку пришьют обратно. Сейчас врачи умеют творить чудеса. Руку пришьют, Алиса поправится, и со временем эта рука будет работать ничуть не хуже другой. Лимузин. Она должна быть в лимузине — там, где Реджина уже наложила импровизированный жгут на руку дочери, потому что Реджина в любой кризис умеет держать себя в руках, она спокойная, находчивая и действует быстро.
Теперь — к двери по левому борту, которую при столкновении вывернуло и сорвало с петель наполовину. В пассажирском салоне собираются тени — мутные, как болотная вода. У дальней двери, которую выгнуло и продавило с чудовищной силой, Реджина сползла на сиденье. Он не может быть уверен в её состоянии, пока огонь не проносится по буйным небесам — ещё ярче, чем раньше, — и не освещает салон. Её рот приоткрыт, будто ей хочется пить дождь, который косо летит внутрь через разбитое окно; глаза закрыты; тело так неподвижно, что та, кто в нём жила, наверняка уже переселилась в другое тело — в лучшем мире.
Пойти за Реджиной в смерть кажется предпочтительнее, чем оставаться среди живых, будучи мёртвым изнутри. Но Алисы в машине нет, и он не может оставить ребёнка одного в этом жестоком мире. Он должен найти её, срочно отвезти в больницу, пришить руку. Он отходит от лимузина. Как солдат на поле боя после схватки, он бродит среди обломков, среди мёртвых и раненых — оглушённый, но и отчаянный от мысли, что Алиса могла сорваться в бездну и он не успеет добраться до неё вовремя.
Но затем он находит её. Её выбросило из лимуззина; она, должно быть, перекувыркнулась по асфальту и попала под машину — возможно, и не под одну. Он опускается рядом с ней на колени, но Алисы больше нет: только сосуд, в котором она когда-то украшала этот мир. Её уже нельзя целовать, и он целует руку, что держит кролика, рыдает без удержу, снова и снова повторяет её имя, говорит, что ему жаль — так жаль. Он не знает, прошла минута или пять — ему всё равно, — прежде чем этот жалкий день наполняется сиренами, патрульными машинами, скорыми и пожарными.
Слишком поздно.
Роланд, шофёр, пробирается к Портеру.
— О боже. Мистер Огастин. О боже, она была такая славная.
В слезах Роланд падает на колени, а Портер поднимает взгляд от руки дочери; лицо у него страшное, словно вот-вот обрушится в яму горя. Роланд говорит:
— Я останусь с ней, куда бы её ни увезли. Прослежу, чтобы с ней обращались бережно. Не отойду ни на шаг — ни при каких обстоятельствах, — пока вы не вернётесь и не… не оформите всё как надо.
Портер слышит собственный голос будто издалека, будто он уже вышел из тела и уплывает вслед за Алисой:
— Я не могу уйти. Я никогда не смогу уйти. Я умираю здесь.
Роланд говорит:
— Если у Реджины есть шанс, вы должны быть с ней.
— Она ушла. Она мертва.
Роланд говорит:
— Ей очень плохо, но она не ушла. Видите скорую вон там? Врачи сейчас грузят её в скорую. Она жива — и, может быть, жив и ребёнок, которого она носит.
Больница. Зал ожидания отделения интенсивной терапии. Окна, вымытые дождём. Яркий свет. Белые стены и синий кафельный пол. Воздух пахнет сильным дезинфицирующим средством. Тепло тела ещё не высушило одежду Портера — она липнет к нему. Доктор Менгисте сообщает прогноз; его тёмные глаза смотрят прямо, голос звучит уверенно — не потому, что ему не хватает сострадания, а потому, что он знает: в такую минуту прямота и уверенность и есть сущность сострадания, когда ложная надежда — жестокость. Он говорит:
— Если бы она смогла это пережить, ребёнок родился бы мёртвым. Ваш сын уже погиб. Мне очень жаль. Повреждения внутренних органов у Реджины слишком обширны — невозможно даже представить поэтапный план восстановления и трансплантаций. Её можно удерживать в живых только крайними мерами — и то недолго. Мне очень жаль, но она уйдёт ещё до конца дня.
Портер хочет знать, в сознании ли она. Нет. Он спрашивает, есть ли повреждения мозга, и доктор Менгисте отвечает, что, скорее всего, пока нет, но наверняка он сказать не может. Портер спрашивает, больно ли ей; ему отвечают, что нет.
Меряя шагами зал ожидания отделения интенсивной терапии, сжимая голову обеими руками, будто сопротивляясь черепному давлению, которое может его разрушить, Портер говорит:
— Делайте что угодно. Только держите её живой двадцать четыре часа.
Когда доктор Менгисте тихо предлагает, что милосерднее было бы отпустить её прямо сейчас, Портер подходит к врачу вплотную. Он кладёт руки доктору на плечи — как положил бы старому и дорогому другу, умоляя о самой большой услуге в жизни.
— Вы не понимаете, доктор. Мне нужно поговорить с директором больницы — сейчас. Мне нужны исключительные условия. Есть кое-что, что я, возможно, смогу сделать для Реджины. Шанс — безумный. Если вы постараетесь удержать её живой двадцать четыре часа — получится у вас это или нет, — я сделаю пожертвование в фонд больницы. Сто миллионов долларов. Я организую безналичный перевод средств в течение часа.
Переведённая из реанимации, Реджина Огастин лежит в просторной отдельной палате без сознания; моча отводится через катетер; гидратацию поддерживает капельница. Проведена интубация трахеи; она дышит при помощи вентилятора. Её давление, пульс и уровень кислорода в крови тщательно отслеживаются. В палате находятся медсестра и врач; они работают по частному контракту с Портером Огастином, а не с больницей, и подписали соглашения о неразглашении.
Также присутствуют пять техников из Adjuvant, Inc.; они привезли устройство, которое доставили по частям и собрали прямо в палате. Теперь оно шесть футов в длину, пять футов в высоту и четыре фута в ширину; на каждом конце — рабочее место и стопка из трёх мониторов. Экраны светятся цветными изображениями человеческого мозга под разными углами. Медсестре и врачу машина кажется загадочной, но они не задают вопросов ни о ней, ни о других непонятных устройствах.
Медсестра и врач, безусловно, понимают назначение электро-капюшона, который техники Adjuvant надели Реджине на голову. Он несколько отличается по конструкции от того, что им доводилось видеть раньше, и содержит необычно большое количество электродов; от электродов тянутся провода к рабочей станция для проведения ЭЭГ на тележке. На экране ЭЭГ постоянно видно пять дорожек, отслеживающих гамма-, бета-, альфа-, тета- и дельта-волны мозга Реджины — хотя временами их становится двадцать. Команда Adjuvant — трое мужчин и две женщины — переговаривается вполголоса, употребляя жаргон, который для врача и медсестры, должно быть, почти бессмысленен.
