8
В городке, может быть, три-четыре тысячи жителей. Многие здания здесь — ещё девятнадцатого века, основательные, сложенные из местного камня или местного же кирпича; место вне времени — в эпоху, когда время мчится на ракетных скоростях.
Sleepytime Inn — скромный семейный мотель с чистыми комнатами, оформленными в юго-западном стиле. Раньше в этом месяце он уже провёл здесь неделю — до едва не обернувшейся катастрофой миссии в Канзасе. В одиннадцать часов в этот день перед Рождеством на вершине высокого флагштока на ветру с хлопком расправляется американский флаг.
Крытая веранда перед офисом — с парой кресел-качалок и подвесными корзинами пуансеттий. Сосновый венок на двери оживляют красная лента и маленькие серебряные украшения.
Внутри рождественская ёлка украшена, среди прочего, фигурками маленьких собак, изображённых ангелами — с крылышками и нимбами.
Женщина лет сорока с небольшим, Холли Хармони, поднимает взгляд от стойки регистрации; при виде его её голубые глаза расширяются.
— Мистер де Винтер! Я и представить не могла, что мы увидим вас снова так скоро.
— Надеюсь, у вас найдётся для меня комната. Надо было заранее позвонить.
— Чтоб я так стояла здесь, если бы мы были под завязку, я бы всё равно кого-нибудь вышвырнула, лишь бы вам место нашлось. Но вам повезло. Сейчас у нас тихий сезон. Командировочных нет, а те, кто возвращается на праздники из своих новых городов, в основном останавливаются у родни. Я могу поселить вас в ту же комнату, что и прежде.
— Отлично. На семь ночей, если есть возможность. Как там Ллойд и Кейли?
Ллойд — её муж, техасец до мозга костей, такой же техасский, как стетсон, который он носит. Кейли, четырнадцати-пятнадцати лет, — девочка с поразительно утончённой красотой и такой острой, живой сообразительностью, что почти забываешь, до чего она хороша собой.
— В духе сезона: ускакали за последними подарками — сейчас точно нас разорят.
Ему нравится эта сплочённая маленькая семья — и он боится за них. В последнюю ночь своего прошлого визита у него было длинное видение: они — жертвы тех революционеров, которых Риз Спиндрифт ещё недавно поддерживал десятками миллионов долларов. Безымянный видел Холли и Ллойда мёртвыми в креслах-качалках на переднем крыльце — они держат на коленях собственные отрубленные головы. На стене за ними был прибит плакат с трискелионом, а кто-то баллончиком вывел слова: «Все апологеты должны умереть», что бы это ни значило. В той экскурсии по будущему Sleepytime Inn он также видел милую Кейли — голую, мёртвую: горло ей перерезал один из мужчин, которые её изнасиловали. Одна из причин, по которой он вернулся, — посмотреть, не удастся ли изменить будущее теперь, когда Риз Спиндрифт называет имена; не удастся ли сорвать планы толпы трискелиона. Если он проживёт здесь неделю и у него не будет ясновидческого видения того ужаса, который он уже предвидел, или если он увидит семью Хармони живой и счастливой через годы, — у него будет больше веры в Туза и в самого себя. Ему нужна вера, чтобы продолжать.
Покажет ли очередное видение что-то утешительное или же нечто предельно злое, его вторая причина быть здесь — отдать Хармони 250 000 долларов. Хотя он и не делился с Ллойдом Хармони своим видением, он предупредил: может настать день, когда по новостям покажут людей под знаменем трискелиона; они могут выглядеть как ещё одна группка озлобленных неудачников — но будут смертельной угрозой. Ллойд не знал, что с этим делать, но, похоже, почувствовал в предупреждении — и в пророке, который его принёс, — что-то такое, что не позволило отмахнуться. Это не богатые люди; они не могут просто так уйти от мотеля, который даёт им скромный заработок. Тайник с четвертью миллиона наличными должен подтолкнуть их отнестись к нему и к его пророчеству серьёзно — и позволит им закрыть мотель и сбежать, если однажды все знаки укажут на надвигающуюся катастрофу.
Его комната ещё приятнее, чем он помнил.
Ресторан «Tex-Mex» через шоссе, который будет закрыт в Рождество, открыт сегодня вечером. Безымянный уверен, что Элдора будет на работе: для неё постоянные посетители — не просто клиенты; они ей как родные. Здесь всё ещё благословляет людей сильное чувство общности и семьи — по крайней мере пока.
Он выходит из номера, когда над Панхэндлом уже установилась ночь. Переходя три пустынные полосы чёрного асфальта, он чувствует, как начинает идти снег. Первые хлопья — огромные и мягкие, они лениво кружатся в темноте.
По карнизам ресторана тянутся гирлянды красных и зелёных рождественских огней.
Открыв дверь и шагнув в тамбур, он слышит, как гитарист играет «Fields of Gold», — для этого заведения песня недостаточно кантри. Она трогает Безымянного по причинам, которые он не способен до конца понять. Музыкант, которому в прошлый визит он каждую ночь оставлял по сто долларов, с удовольствием играет её для него на гитаре, под синтезаторный аккомпанемент.
Элдора ждёт его вместе с хостес. Очевидно, Холли Хармони дала им знать, что он снова в городе.
Лет пятидесяти, пышная, с массой волос, заколотых вихрями, и глазами цвета бренди, согреваемого пламенем свечи, она работает здесь двадцать два года и относится к посетителям так, словно они её любимая родня, — каковыми, в каком-то смысле куда более глубоком, чем кровное родство, они и являются.
— Господи помилуй, — говорит она. — Максим де Винтер прикатил из самого Мэндерли, чтобы провести Рождество в нашем городишке. — Она читательница, особенно любит книги Джона Д. Макдональда, но читала и «Ребекку». Когда она впервые услышала имя, она знала, откуда оно. — Выглядите чуть-чуть бледновато, молодой человек. — Она выхватывает меню из держателя. — А ну-ка, идём с мамой. Острые тамалес и ледяная Corona вас на ноги поставят быстрее, чем всё, что способен выдать любой доктор-шарлатан.
Следуя за ней к столику, он говорит:
— С Рождеством, Элдора.
— Оно всегда, милый. Благословений тебе. Хорошо снова тебя видеть. У нас тут не каждый день проезжают загадочные красавцы. Ты воображение бодришь.
Садясь и принимая меню, он говорит:
— Элдора… — но никак не может сложить нужные слова.
— Что такое, дорогой?
— Потом, — решает он. — Сейчас ты заставила меня мечтать об этом пиве.
— Сейчас смочим тебе горлышко, — говорит она и уходит за Corona.
Музыкант достаточно любезен, чтобы следом за «Fields of Gold» сыграть её ещё раз.
Помимо всех прочих причин, по которым он вернулся в этот городок, он хочет дать Элдоре больше, чем неделю щедрых чаевых. Он хочет сказать что-нибудь вроде: Ты и такие, как ты, — сердце и позвоночник мира. Вы — причина, по которой у нас на столе есть еда и из крана течёт вода, по которой загорается свет, когда мы щёлкаем выключателем. И больше того: вы — причина, по которой у нас вообще есть цивилизованное общество, по которой мы всё ещё чувствуем себя в безопасности у себя дома и ощущаем общую связь, по которой мы всё ещё тянемся друг к другу в трудный час, по которой доброта и любовь ещё могут победить безумие фракций, которых подстрекают ненавидеть соседей, — фракций, разожжённых лидерами, верящими, что посеять презрение и ненависть к другим — удобная лестница на вершину власти.
Но эти слова ещё не доведены до нужной формы. Возможно, словами вообще невозможно передать глубину его чувства на этот счёт; а может, и нет способа сказать это так, чтобы не смутить её. При всей своей яркости Элдора — человек скромный; такие же и Хармони в мотеле, как и многие другие, которых презирают те, кто у власти. В своей скромности им трудно увидеть в себе позвоночник и сердце мира — но если они в конце концов не поймут собственной ценности, необходимости сопротивления, будущим станет уродливое царство безумия, угнетения и бесконечного насилия.
Музыкант переходит на рождественскую музыку, посетители тянутся с заснеженной ночи, Безымянный допивает пиво и разглядывает счастливые лица вокруг — и понимает, что приехал сюда ещё по одной причине, помимо того чтобы дать семье Хармони четверть миллиона и выразить своё почтение Элдоре. Он приехал, чтобы попрощаться. Это понимание не сопровождается видением; оно поднимается из его обострённой интуиции, как вода из артезианской скважины. Возможно, ему осталось недолго в этом мире. Он приехал попрощаться не только с местными, которые с ним подружились, но и с миром, который создали эти люди и другие вроде них, — с миром, который вдохновлял его и во время миссий последних двух с половиной лет, и в те тридцать с лишним сладких лет жизни, которые у него отняла амнезия.
