— Туз прислал мне запись. Её начитывала какая-то женщина…

— Бет. Вы и с ней встречались.

— В обстоятельствах, которые мне позволили забыть.

— Именно.

— В общем, в записи рассказывалось о собаке, которая была у меня в детстве, о первой моей собаке — взятой из приюта.

— Я знаю об этой записи. Я её одобрил. Мы все одобрили.

— Но такое может расколоть мою амнезию, запустить цепную реакцию воспоминаний — и это может случиться в самый неподходящий момент.

— Сынок, Туз знает, что в этой жизни вы мучительно одиноки, что вас гложет вина, что вас разъедают сомнения в себе. Мы все за вас тревожимся. Вы пытаетесь искупить то, что было делом судьбы и что вы не могли изменить. Туз хотел, чтобы вы узнали о своей первой собаке, — чтобы, возможно, поняли: то, что нужно, было в вас ещё мальчишкой.

— Если это было во мне мальчишкой, значит, где-то по дороге я это растерял, иначе я бы не захотел так вот оставить прошлое позади. И ещё одна тревожная вещь — помимо всех этих роз, которые ждали меня в Уичито и снова здесь, — Туз поднял вопрос: не пора ли нам прекращать.

— Туз не единственный, кто об этом думает.

У Безымянного нет другой жизни, кроме этой, и даже увязнув в сомнениях, он ревниво держится за неё.

— Это важная работа. Обычных людей, нормальных людей, которые просто хотят жить и никому не мешать, давят нарциссы — те, у кого слишком много власти, или те, кто болен идеологией, кто считает себя лучше других, выше закона. И черт побери, закон тоже смотрит на них так, будто они выше него.

— Я с вами не спорю.

— Я не линчеватель. Я не вершитель суровой справедливости. Справедливость — слишком пластичное слово: оно может означать что угодно, если кому-то так удобно. Здесь речь о правде — а правда всегда только одна, такая, какая она есть. Здесь речь о том, чтобы заставить этих людей столкнуться с правдой о содеянном — с правдой и с последствиями.

— Поверьте, сынок, я на вашей стороне. Я формулировку миссии наизусть знаю.

Безымянному хочется ещё кофе — с добавкой.

— Ну так вот: я не готов останавливаться. И если когда-нибудь буду готов, я узнаю об этом раньше всех.

Долгое мгновение Ховард смотрит поверх балконных перил — туда, где внизу тянется длинный голубой прямоугольник рябящей воды (в бассейне сейчас никто не купается), где статные пальмы отбрасывают тени на настил у воды и на газон. Наконец он говорит:

— Вы сегодня утром новости видели?

Оседая в кресле, словно телевизионный репортаж выкачал из него воздух, Безымянный говорит:

— Массачусетс. Мир сошёл с ума. Это правда те же люди, что и в остальных девяти случаях? Те же, что взорвали мост в Калифорнии пять с половиной лет назад?

— Мы уверены, что да. — Ховард смотрит на Безымянного так, словно его взгляд — игла для биопсии. — Почему? Тот первый мост что-то для вас значит?

Безымянный и сам слышит, что звучит не как он. Голос пустой, безжизненный — как у тех ведущих и репортёров, которых он больше не мог слушать, словно он боится говорить об этом иначе.

— Раньше у меня всплыло воспоминание — такое же яркое, как одно из моих видений. Я был в лимузине, который едва не рухнул вместе с мостом. Я действительно был там в тот день, да?

Молчание Ховарда — сдержанное подтверждение.

— Я не знаю, почему я там был, и, может быть, не хочу знать. Амнезия трескается. Её придётся восстанавливать.

Ховард снова смотрит поверх перил — на бассейн, посеребрённый солнцем, на пальмы, чьи перистые тени ложатся на землю так, словно шесть дней не до Рождества, а до Пасхи.

— После двух с половиной лет вот этого всего вам наконец нужно знать, кто такой Туз. Кто такой вы. Вам нужно понять ситуацию — а она изменилась. На следующей неделе вам нужно встретиться с Тузом и проговорить ваши варианты.

— Я выбираю продолжать то, чем занимаюсь. Это придаёт мне смысл. У меня больше ничего нет.

— Возможно, вы и продолжите. Но сперва вы поговорите с Тузом.

— Это приказ? Вы выше меня по званию?

— Во многих смыслах, о которых вы и не подозреваете, — говорит Ховард.

Острый голубой взгляд подчёркивает эти слова так, словно ставит восклицательный знак, и Безымянный отступает — с внезапным, глубоким уважением, будто у него с этим человеком есть история, выжженная на сердце, пусть даже стёртая из памяти.

— На следующей неделе — встреча с Тузом, — говорит Ховард. — Но сперва — главное.

— И что же главное?

— Ещё одно задание.

— Не «ещё одно». Не последнее. Просто следующее.

Ховард не даёт втянуть себя в спор.

— Те ясновидческие видения, о которых вы рассказывали нам в последние недели, — эта драгоценная страна в хватке кровавых фанатиков, — мы восприняли всерьёз. У нас есть основания полагать, что эти теракты были ранней работой людей трискелиона. Мы думаем, скоро они станут куда более дерзкими.

— Кто они? Кто стоит за трискелионом?

— Мы не знаем наверняка, кто наверху. Но мы выяснили, где чёрно-бело-красный символ впервые появился больше года назад — как декоративный мотив в определённых социальных кругах.

— В каких кругах? Кто?

— Туз объяснит. Сейчас собирают задание. Мы использовали программу распознавания символов — по принципу распознавания лиц — и прогнали через неё толпы на тысячах часов видео с мероприятий, на которых, как мы полагали, бывали эти люди. Большие частные вечеринки, экономические конференции и тому подобное; мероприятия, которые они считали надёжно защищёнными, где ожидали, что на видео не попадут. Но сейчас везде видео, и если оно где-то архивировано, мы до него доберёмся. Мы нашли многих — на них трискелион был либо украшением, либо элементом одежды.

Сдвигаясь вперёд на стуле, одновременно взвинченный и до глубины вымотанный, Безымянный говорит:

— Ховард, то, что я видел, выходит далеко за пределы того, что может сдержать наша маленькая операция. Концлагеря. Сотни мужчин, женщин и детей, которых косят из пулемётов и бросают в братскую могилу. Бесчисленные тела, плывущие по одному участку реки Арканзас. Нам нужно подключать серьёзные официальные структуры.

Взгляд Ховарда несёт в себе тихий ужас.

— С этим надо быть осторожнее, сынок. У нас есть список обычных гражданских, которые, похоже, отдали себя этому. Но среди тех, кого мы нашли на видео с трискелионом, есть и очень богатые люди. Два сенатора. Конгрессмен. Четыре губернатора. Директор ФБР.

Потрясённый этим, Безымянный говорит:

— Если у заговора уже столько щупалец, как мы вообще сможем разжать эту хватку?

Ховард отвечает холодно, решительно:

— Быстро узнать больше. Действовать. Вонзить кракену иглу в глаз — что бы ни потребовалось.

В поле зрения влетает дрон — жужжит, как гигантская мутировавшая оса, — и начинает кружить над двором, словно высматривает кого-нибудь, кого стоит ужалить. Может, им управляет служба безопасности курорта, а может, какой-нибудь хоббист со стороны, который суёт нос в чужие дела, потому что своих у него нет. Эта штука может даже принадлежать какому-нибудь государственному ведомству, которому поручено считать, сколько древесных крыс живёт в кронах пальм-фениксов.

Шансов, что он здесь из-за Безымянного и Ховарда или что на нём стоит мощный направленный микрофон, почти нет. И всё же они умолкают и наблюдают с интересом: дрон дважды облетает длинный двор. Когда он уходит над крышей западного крыла курорта — прямо в огненно-оранжевый шар дневного солнца, — возвращающаяся тишина кажется менее невинной, чем неподвижность до его появления.

— Завтра вы получите записанный инструктаж, — говорит Ховард. — Ваша роль в задании требует, чтобы на следующий день вы были в Калифорнии, а в дело вы вступаете двадцать второго. На этот раз задача иная: меньше физики, но куда более тревожная.

— И Туз способен это спланировать?

— Да.

— Вы уверены?

— Я вам никогда не лгал.

— Откуда мне это знать?

— Вы знаете это нутром. — Ховард поднимается с кресла и уходит с балкона.