Передовые технологии одарили его несколькими дарами — в том числе обострённой интуицией и мгновениями ясновидения, которые могут подготовить к ещё не явным угрозам, но при этом раздражают своей фрагментарностью.
И вот новости: террористы взорвали большой мост в Массачусетсе, и десятки машин на пролёте вместе с обломками рухнули в ущелье и бурную реку. В этот ранний миг ужаса точное число погибших невозможно назвать, но, по оценкам, их не меньше двухсот: среди транспорта на мосту в момент, когда он внезапно обрушился, были три школьных автобуса, в которых ехало много детей. Поисково-спасательные группы спускаются в ущелье, но раздувшаяся от дождей река, скорее всего, утопит каждого, кто пережил долгое падение.
Торжественным тоном, говоря о трагедии и утрате, но с тем, что кажется леденящим отсутствием искреннего чувства, ведущие новостей напоминают о похожем нападении, случившемся почти пять с половиной лет назад в Калифорнии, а также о восьми других инцидентах, не связанных с мостами, но, похоже, совершённых той же группой. Исполнители этой новой расправы не взяли на себя ответственность и не выпустили манифест — как не сделали этого и те, кто совершил предыдущие девять подобных злодеяний. Ни пресловутое ФБР, ни другие федеральные ведомства не продвинулись в установлении виновных; а если у них и есть зацепки, они о них не говорят.
Эта новость эмоционально электризует его до степени, которую он не вполне понимает, но умственно словно оглушает, и Безымянный обнаруживает, что уже сидит в кресле. На него наваливается тяжесть, его подавляет масштаб зла в его времени; он думает, не превращаются ли его попытки призвать убийц к ответу всего лишь в бег на месте — в нынешней культуре смерти, где бешеная идеология служит готовым оправданием самой худшей жестокости.
Потом на него накатывает то, что кажется мгновением ясновидения. Гостиничная спальня растворяется вокруг него, и он оказывается на заднем сиденье лимузина, под стеной дождя; длинная машина тормозит так резко, что её заносит хвостом и она, скользя, останавливается. Теперь в окно по правому борту он видит то, во что они бы влетели, если бы водитель не среагировал так быстро: бетонную опору моста — высокую, арочную, — которую выворачивает, словно она сделана из картона; она трескается, рушится; а ещё — рой машин, которые скользят по залитому дождём полотну, сталкиваются, переворачиваются, исчезают в бездне.
Он вскакивает из кресла, словно его выбросило. Видение прошло, но ему кажется, будто он стоит над пустотой, без опоры под ногами; будто падение вот-вот начнётся и он переломает кости о кровавую груду развалин внизу. Его трясёт безудержно; он дышит часто и поверхностно; воздух кажется слишком разреженным, чтобы поддерживать жизнь. Он смотрит на экран, пока репортаж не начинает вызывать тошноту по новой причине: это похоже на грубую эксплуатацию трагедии ради рейтингов.
Выключив новости, он обнаруживает, что запах роз кажется приторным. Он выходит на балкон, который примыкает к гостиной номера. Он стоит в солнечном свете и ждёт, когда тот растопит холод, сжавший его в своей хватке.
Видение было не взглядом в будущее, не ясновидением, а внезапно вернувшимся воспоминанием. Пять с половиной лет назад он был на калифорнийском мосту, который террористы уничтожили. Он едва не рухнул в ущелье вместе со многими другими.
Два с половиной года он не помнил ничего из прежней жизни. Технология, подарившая ему некоторые способности, была использована и для другого: в его сознании выстроили стену амнезии, запечатав каждую подробность прошлого. Теперь одно узкое воспоминание прорвалось наружу.
Его потрясает мысль, что сконструированная амнезия может крошиться, как опора моста. Он не сомневается: стереть прошлое он решил сам, и ему по душе эта странная дорога, которой он идёт, — странствующий паладин, пересекающий страну, чтобы разбираться с убийцами, которым система позволила уйти от последствий их зла. Он верит, что должен искупать что-то, совершённое в забытой жизни. Если он зашёл так далеко, что отдал все эти воспоминания на поглощение гравитации чёрной дыры, значит, ему было слишком трудно продолжать жить с ними. Интуитивно он знает: дамбу амнезии можно восстановить; дыры в ней уже затыкали раньше, и это сейчас немного его успокаивает.
Зачем он был на том мосту пять с половиной лет назад? Что он делал в лимузине? Кем он был? Эти и другие вопросы струятся через его сознание, но, с неизменным уважением к покою забвения, он позволяет им разбежаться кругами и исчезнуть, не гонясь за ними.
Мысль о том, чтобы поесть в ресторане, где все будут говорить о нападении в Массачусетсе, подталкивает его заказать еду в номер: кофейник чёрного кофе, омлет, бекон, тосты.
У тележки с обслуживанием в номер есть откидные створки — она превращается в стол, и её можно выкатить на балкон. Новости подействовали на него так, что вид яиц и бекона вызывает тошноту. Он плескает в кофе «Драмбуи» из мини-бара. Он ест только тосты и тщательно их пережёвывает, словно поправляется после желудочного недомогания.
На самом деле его мутит не только из-за мрачных утренних новостей. Недавние видения показали ему радикально изменённую Америку под жестоким тоталитарным правлением — с концлагерями, полями смерти и глубокими братскими могилами; и повсюду в том будущем — эмблема режима: трискелион, три мускулистые красные руки, соединённые у плеч и согнутые в локтях; кисти сжаты в кулаки, образуя колесо и символизируя непрерывную насильственную революцию. Не каждое видение показывает неизбежное будущее; в мире свободной воли судьба аморфна. Однако угнетение и бойня, которые он предвидел, кажутся почти неотвратимыми.
Когда «Драмбуи» заканчивается, он открывает бутылочку «Бейлиса» на четыре унции и добавляет немного в кофе. Он предупреждает себя, чтобы не выпить слишком много. В два часа к нему придёт посетитель, и ему нужно быть собранным.
2
Мужчине под семьдесят, он подтянут и в отличной форме; коротко остриженные белые волосы, голубые глаза. Манера держаться, безупречный крой и отглаженность одежды, прямой, неотступный взгляд — всё это наводит на мысль о бывшем военном. Он говорит, что его зовут Ховард, и, может быть, так оно и есть, хотя фамилию он не называет.
— Мне кажется, мы уже встречались, хотя я не знаю где, — говорит Безымянный.
— Да, сэр. Встречались, — подтверждает Ховард, но никаких подробностей не сообщает.
Безымянный указывает на две большие цветочные композиции в гостиной.
— Они повсюду. На карточке у каждой написано: «Т. Бубен». Вы можете это объяснить?
— Со временем, — заверяет его Ховард.
Когда тележку рум-сервиса уже укатили, они совещаются на террасе; полуденное солнце рисует на стене их сидящие тени.
— Как мы и обсуждали по телефону пару дней назад, я боюсь, что с Тузом что-то не так, — говорит Безымянный.
Туз Бубен — загадочная фигура (мужчина это или женщина, а может, если уж на то пошло, существо из другого мира — кто знает), которая выбирает цели и планирует операции, а Безымянный и другие участники команды стараются довести их до успешного завершения. До недавнего времени Туз был блестящим стратегом и тактиком.
— История в Канзасе, — говорит Безымянный, — должна была быть лёгким делом. Туз сказал, что это рождественский подарок для меня. Но на той ферме происходило что-то ещё, о чём Туз не знал, и из-за этого меня едва не убили.
— На самом деле, — говорит Ховард, — в отчаянной ситуации вы проявили себя исключительно достойно. Если бы из ада можно было подать рапорт, те люди, что в тот день отправились туда, сказали бы, что вам и правда почти ничего не угрожало.
— Чёрт возьми, когда всё это началось, оно точно не так ощущалось.
— Полагаю. Но то, чем они там занимались под прикрытием подсолнухов и той мерзкой щенячьей фабрики… скажем так: правда была зарыта глубоко, и очень многим влиятельным людям было важно, чтобы так и оставалось.
