— Скажу честно. Когда я впервые услышал твою историю про Ретрит, мне показалось, что твоя мама мне не нравится, но я почти полностью изменил мнение.

Девочка улыбается и кивает.

— В ней нет ничего плохого, и много хорошего. Просто вот что… мама хочет быть свободной, но не знает, от чего именно, и не знает как. Если бы мы могли остановить её скитания по стране от края до края — поиски чего-то, что она не может назвать, поиски в каждом странном месте, — если бы мы могли просто осесть где-нибудь, я сумею помочь ей разобраться.

Она останавливается в точности там, где остановилась её мать, но это место кажется другим.

Безымянный говорит:

— Ты сама это уже поняла, да?

— Про маму? Да. Она хочет свободы, но путает её с другими вещами. А свобода у неё всегда была — она в ней с рождения, в нас обеих, — просто нужно узнать её и решиться открыть её в себе, как подарок.

Эта девочка и так впечатлила его. Теперь она поражает.

— Ты быстро повзрослела, Астерия.

— Я рано выросла, но не так уж быстро. Это были двенадцать длинных лет, мистер Рочестер.

Иви и Астерия идут вместе, рука в руке, а Безымянный и Рэйнер Радж сидят на полукруглой скамье. В этом кротком гиганте есть какая-то мягкость — не рассчитанная и, кажется, неосознаваемая им самим.

Когда Безымянный спрашивает о трёх словах, вытатуированных на мощном предплечье Рэйнера, неудивительно, что за ними стоит история: мир — библиотека, и каждый человек в нём — целая полка историй. Когда молл процветал, в одном из его ресторанов — не из обычных сетевых заведений, а в местной точке — была закусочная, принадлежавшая человеку по имени Сидни Зилберман; Рэйнер подружился с ним, годами обедая там. На правой руке Сидни были вытатуированы странные знаки, которые оказались словами на иврите, но для Рэйнера совсем не выглядели как слова. По словам Сидни, его отец — Маскиль Зилберман — пережил Освенцим и после Второй мировой войны эмигрировал в Соединённые Штаты. Нацисты вытатуировали у него на руке лагерный номер, и дальше к нему обращались по этому номеру, словно это было его имя. Его объявили собственностью Рейха. Когда Маскиль приехал в Америку, он на часть первых заработанных денег вывел эти цифры с руки и заменил их словами на иврите — словами, которые отрицали, что он чья-либо собственность, и утверждали его свободу. Годы спустя, когда Маскиль умер, Сидни набил на руке те же слова — в знак уважения к любимому отцу и как празднование жизни старика. Сидни говорил, что эти слова поддерживают в нём дух и дают мужество в тяжёлые времена. Когда торговый центр разорился — вместе со множеством других предприятий, — Сидни переехал в Техас, а мир стал темнеть неделя за неделей; когда уход в бункер показался мудрым шагом, кроткий Рэйнер решил, что эти слова, как и для Сидни, будут поддерживать в нём дух и давать мужество — пусть он и не еврей. Татуировщику иврит показался слишком сложным для иглы, зато он согласился набить слова в латинизированной записи — yeled shel HaShem. Для Рэйнера это утверждение — многое: память о друге, который теперь далеко; выражение надежды; заявление, что и он тоже не чья-то собственность; напоминание быть смелым даже перед лицом ужаса. Хотя в сущности оно означает одно: дитя Божье.

В свете недавних видений Америки, оказавшейся в железной хватке тоталитарных массовых убийц, история Рэйнера трогает Безымянного сильнее, чем тронула бы год назад. Прежде чем задать главный вопрос, он минуту сидит молча, закрыв глаза. Затем смотрит на большого человека.

— Им нужен кто-то рядом. Иви не помешал бы отец — человек, достаточно мудрый, чтобы она могла уважать его. Астерии не помешал бы дедушка. Семья — это клей, который скрепляет мир, даже если это не семья одной крови. Как думаете, вы сможете о них заботиться?

— Я уже забочусь. У девочки есть такой дух… напоминает мне Перл, мою жену. А у матери он есть, только она не знает, что он у неё есть.

— Это будет означать: больше не прятаться ни от чего. Это будет означать: быть рядом с ними, что бы ни оказалось впереди.

Рэйнер наклоняет голову, глядя на Безымянного: один глаз в лунном свете, другой — в тени.

— Вы тоже чувствуете, что это надвигается.

— Так что скажете, мистер Радж?

— Отцом я никогда не был, значит, и дедушкой тоже. Думаю, мог бы стать… наполовину неплохим — так сказать, почётным. Как вы считаете?

— Астерия и Иви дадут вам мужество ничуть не меньше, чем эти слова на руке.

Полминуты обдумав, Рэйнер говорит:

— Только я всё равно хочу свою коллекцию юмористических романов. Иногда мне кажется, что именно смех не даёт тьме обрушиться на нас ещё быстрее. Зло чахнет от насмешки, как думаете?

— Это одно из наших орудий, — соглашается Безымянный.

Ему звонят на смартфон, и он ведёт зашифрованный разговор с человеком, обозначенным лишь как «друг Туза», который сообщает, что группа зачистки уже в пути и будет здесь через пять минут.

В первом сообщении Тузу Бубен Безымянный упомянул, что спас троих. Теперь он объясняет, кто они такие и что потребуется, чтобы правильно их устроить.

На пустынной улице появляются два ничем не примечательных грузовика. Замок на откатных воротах быстро перекусывают, и группа зачистки без фар пересекает парковку и подъезжает к универмагу.

Из шести мужчин Безымянный раньше работал с двумя. Один на той прошлой операции назывался Салазаром и обеспечил появление голодной пумы, когда она была нужнее всего. Второй проходил под именем Девлин, и в его присутствии Безымянный видел то, что выглядело как полтергейст. Если это одинокая жизнь, то она же и яркая. Как и он, эти люди никогда не действуют под одними и теми же именами. Вскоре они работают в охранном бункере, а он ждёт на скамье вместе с Рэйнером, Иви и Астерией.

Не проходит и получаса, как подъезжает чёрный лимузин Cadillac; Астерия смотрит на него так, будто это чудо из другого мира — как любой фантастический транспорт из фильма «Звёздные войны».

— Кто вы на самом деле? — спрашивает она Безымянного. — Чёрта с два вы Эдвард Рочестер — ровно так же, как вы не Джейн Эйр.

Он не может удержать улыбку.

— Я не понял отсылку.

— Ну да, конечно, — говорит она. — Вы, наверное, Брюс Уэйн. Буду искать в небе ваш Бэт-сигнал.

Иви обнимает его. Астерия целует в щёку. Рэйнер пожимает ему руку. Он остаётся один, пока они садятся в лимузин.

Когда Cadillac отъезжает, девочка машет ему из-за стекла, и он слышит, как сам произносит:

— Элис.

Он уже произносил это имя — просыпаясь от снов, которых не мог вспомнить. Он жаждет вспомнить, кем она была в его жизни до амнезии, но подозревает: если он узнает, это его разрушит.

Через час, возвращаясь по обычным улицам в курортный отель в Скоттсдейле, он проезжает мимо горящей церкви: люди, крича, выбегают из распахнутых дверей, некоторые — с горящей одеждой и волосами. Он прижимается к обочине и останавливается, наблюдая, как мужчины в чёрной форме косят бегущих из автоматов. Убийцы приехали на чёрных фургонах с боковыми панелями; на бортах у них изображены красные руки трискелионов — толстые от мышц, сжатые в кулаки.

Когда видение рассеивается, Безымянный ещё некоторое время сидит, глядя на церковь в тихой ночи: фасад — обещание мира, две башни-близнецы сияют в свете торжественной луны.

Штопор

1

Комнаты полны аромата красных роз — шесть композиций, четыре из них нелепо огромные, — словно кто-то умер или вот-вот умрёт.

Утром 19 декабря Безымянный живёт в четырёхзвёздочном курортном отеле в Скоттсдейле, штат Аризона, зарегистрировавшись под именем Эдвард Рочестер и делая вид, будто пытается прийти в себя после миссии в сельском Канзасе, которая несколькими днями ранее неожиданно пошла не так и едва не закончилась катастрофой. Лёг он спать в пять утра и проспал шесть часов; теперь он одевается, чтобы выйти и позавтракать ближе к обеду. Он включает телевизор, потому что тишина в номере обладает каким-то похоронным оттенком, словно он уже на пороге собственной могилы — если не в ней. Он переключает на новости, хотя такие программы превратились в унылый театр с тягомотными, бесконечно повторяющимися сюжетами, на которые у него почти нет терпения. Главная тема выпуска — очередной теракт, который отзывается в нём; и, возможно, настоящая причина, по которой он вообще включил телевизор, в том, что он этого ждал, предчувствовал.