Безымянный следует за ним в гостиную.

У входной двери номера Ховард говорит:

— Вам придётся быть беспощадным, даже жестоким. Просто помните то, что вы видели в тех видениях; помните, что это за люди и какой гадючник они сделают из страны, если им дать шанс.

3

Когда Ховард уходит, Безымянный остаётся один — в аромате роз и с вернувшимся воспоминанием о рушащемся мосте в тот залитый дождём день пять с половиной лет назад. В мысленном взоре он видит, как открывает дверь лимузина Mercedes и выходит под ливень. Впереди — другой, такой же лимузин; он смят и разорван, итог столкновений с двумя восемнадцатиколёсными фурами: стёкла выбиты, две двери, перекрученные, стоят распахнутыми, ещё две — вдавлены внутрь. Один из огромных грузовиков не успел затормозить и вместе с обрушившимся мостом ушёл в ущелье. Второй завис на краю того, что осталось от бокового пролёта: задняя часть прицепа — над бездной, водитель, карабкаясь, пытается выбраться из накренившейся кабины, пока тяжесть не потянула весь состав в развалины внизу. С дребезгом и шипением дождь выбивает дробь по асфальту, по разбросанным по нему машинам и грузовикам, по уцелевшим людям, которые в оцепенении выбираются из своих автомобилей. Лезвие за лезвием молния кромсает тучи, и мокрое полотно вспыхивает, как осколки огромного разбитого зеркала. Когда грохочет гром, ему кажется, что он идёт не с небес, а изнутри раздавленного Mercedes, к которому его тянет, — громче любого грома, который он когда-либо слышал, как рёв яростного, вращающегося вихря. На миг он думает: а не дух ли он, прикованный к лимузину, потому что его мёртвое тело лежит внутри, — но оглядывается и видит: его машина цела, ошеломлённый водитель выходит под дождь. Безымянный снова движется ко второму Mercedes, вспоминая каждый звук, каждый вид, каждое ощущение, запах — но не помня, почему он здесь и почему вышел под ливень. Вспышки молнии, ярче прежних, выжигают из дня все краски — и то, что остаётся от воспоминания, сгорает в белой вспышке.

Некоторое время он стоит, пошатываясь, в аромате роз. Потом идёт в спальню, открывает чемодан и достаёт предмет, найденный им в доме убийцы в Канзасе — человека, который закапывал собак и людей в ямах с падалью и теперь сам лежит в своей яме. Это лавальер: серебряная цепочка с подвеской из серебра — дюйм с половиной в диаметре. К подвеске припаяна тонко проработанная эмаль: чёрно-бело-красный трискелион. Когда он сжимает лавальер в кулаке, тот будто шевелится, как насекомое. По комнате нарастает рёв. Сначала ему кажется, что это отголосок памяти — как дождь молотил по асфальту в тот давний день, когда рухнул мост, — но затем он понимает: это маршевые шаги, легионы шагов в тяжёлых ботинках. Он ждёт, что звук породит в сознании образы, но рёв постепенно стихает, и никакого видения не возникает.

Позже, так и не съев за весь день ничего, кроме тостов, он выходит ужинать в главный ресторан курорта. Всё выглядит аппетитно, он съедает большой ужин, но ничего не чувствует на вкус. Официантка, Памела, приятна. Ему дали тридцать тысяч долларов на эти дни простоя — и он расплачивается наличными, оставляя Памеле чаевых больше трёхсот долларов.

Он оставляет такие чрезмерные чаевые в память о женщине, которая однажды сказала ему: многие люди живут тяжело, одиноко и без признания, и что неожиданно щедрые чаевые заставляют их почувствовать себя особенными, помогают удержаться за веру в существование доброты и смысла в мире, который становится всё отвратительнее. Он слышит её мягкий голос в своём внутреннем слухе — но не помнит, кто она. Он мог бы строить догадки, но не делает этого: каждый вариант — всего лишь другой оттенок отчаяния.

В своём номере, в восемь пятнадцать, он получает уведомление: текстовое сообщение от по-матерински заботливой женщины по имени Элдора — официантки, с которой он подружился за неделю, проведённую в небольшом городке в техасском Панхэндле, ещё до канзасского провала. Он задал ей вопрос, на который она, как ей казалось, со временем сможет ответить. Поскольку на каждое задание он берёт новый смартфон и в каждом промежутке между заданиями — тоже новый, он дал ей особый номер для голосовой почты: аудио, оставленное на этом номере, преобразуется в текст и пересылается на тот телефон, который он сейчас носит с собой.

Размешивая в стакане водку с колой на льду, он чувствует, что аромат роз будто обжигает ему нос. Он думает: почему он ещё не попросил администрацию отеля убрать эти композиции? Что Туз хотел этим сказать, — загадка. А может, это загадка для Эдварда Рочестера, но не для того человека, которым он был до амнезии. Возможно, понимание роз сидит у него в костях — рядом со знанием о том, что Ховард никогда ему не лжёт.

Он садится в кресло с напитком, включает приложение, чтобы транслировать этот разговор Тузу в прямом эфире, и звонит Элдоре.

Когда она отвечает, он говорит:

— Это Максим де Винтер.

Так он назывался, когда целую неделю каждый вечер ужинал в ресторане «Tex-Mex», где постоянных посетителей принимают как членов большой семьи Элдоры.

— Я не вовремя?

— Это мой выходной вечер, — говорит она. — Милый, удивительно слышать, что ты всё ещё Максим. Я-то ни от чего не бегала, но если бы бегала, то каждую неделю была бы кем-то другим.

Она считала его человеком из тех, что умеют ловко крутиться, — но всё-таки одним из хороших парней.

— У тебя всё ещё все пальцы на руках и ногах на месте?

— Десять и десять. И ты права: я уже не Максим. Как ты, Элдора?

— Рождество в Панхэндле — лучшее время и место на всём этом жалком свете. Сижу с мужем, смотрю старый фильм с Джоном Уэйном, да упокоит Господь его душу.

— Не хочу тебя от этого отвлекать.

— Мы поставили Дюка на паузу, милый. Заморозили прямо посреди его походки с форсом. Помнишь штуку, которую ты держал вместо закладки?

Его мучили жестокие видения, и там, в Панхэндле, он ходил в городскую библиотеку — искал изображение трискелиона с тремя руками, а не с тремя ногами, как более распространённый знак — символ Сицилии и острова Мэн. Карандашами, взятыми у библиотекаря, он раскрасил его так, как видел в предчувствиях. Элдора заметила этот листок, сложенный в книге, которую он читал за ужином.

— Помню, Элдора. Ты сказала, что видела его, но не можешь вспомнить где.

— Сегодня утром я вспомнила, как мельком увидела его однажды в видеоигре, когда задумалась: что так загипнотизировало милого Ченса. Мой самый младший племянник, Ченс Шортли, сын моей сестры, ему четырнадцать. Тихий мальчик в шумном мире; из него, может, вырастет хороший человек, если он будет уважать своего папашу, но ни одного его совета всерьёз не примет. Так вот, Ченс любит видеоигры, но, похоже, понимает настоящий риск гнили для души, который с ними приходит, — поэтому он себя ограничивает: час в день, два по субботам, три в праздник. Я спросила его сегодня утром — и он говорит, что его любимая игра называется «Сияющая дорога». Слышал о такой?

— «Сияющая дорога»… Нет, не припомню.

— Ченс говорит, в неё играют миллионы. Он мне все уши прожужжал про эту игру. Правил столько, что свихнёшься, пытаясь их запомнить. Великаны, что живут в земле, шершни размером с орлов — всякая безумная штука. Ты, как игрок, оказываешься в месте под названием Мидленд. Там серо и уныло, и тебе там не место. Ты пытаешься добраться до Страны Когтя — яркого, сияющего королевства. У тебя тысяча путей, но почти каждый проклятый ведёт в Страну Клыка.

Безымянный говорит:

— Готов поспорить, в Клыке ничего сияющего нет.

— Милый, у жителей Клыка — змеиные гены, человеческие и змеиные, и намерения у них недобрые. А жители Когтя — люди с львиными генами. У всех — красивые волосы. Так вот, если ты найдёшь настоящую сияющую дорогу, не одну из ложных сияющих дорог, и доберёшься до Страны Когтя, где многие благородны и храбры, — может, тебе дадут там остаться, а может и нет: зависит от того, скольких клыклянцев ты убил по пути. Если убил недостаточно — ты ещё недостоин, и гигантские шершни уносят тебя обратно в Мидленд. Лично по мне — пинокль куда занятнее.