Мичем и Докермен глядят на него широко раскрытыми глазами и жутко молчат — не как два брата, знакомые ему, а как чужие, оценивающие его. Его заминка может показаться им страхом. Наставник Наставников никогда не должен выглядеть испуганным. Как и остальные в Ретрите, Мичем и Докермен не знают, что он сам себя увенчал; они думают, это их решение — возвысить его, и что он сам предпочёл бы не быть избранным. Эта выдумка прививает его от их зависти. Если Наставник — такой же, как они, не правит другими, а служит им, значит, нет короля, которого нужно свергнуть. Опасность в том, что кому-то из них может прийти в голову: его можно заменить новым Наставником Наставников, потому что у него нет даже права наследования, на которое мог бы ссылаться король. Эти существа, формирующие жизнь желанием и предпочитающие называть это животным чутьём, согласились поднять Себастьяна над стаей исключительно из чувства, без усилия мысли и без обращения к разуму. Хотя они не осознают, что хотят, чтобы ими манипулировали и чтобы их жизнь была чистым желанием, им удобнее всего именно такой порядок. Они низвергнут того, кто ими манипулирует, лишь если он покажется нерешительным — а значит, испуганным: его страх разбудит в них их собственный страх и вызовет непредсказуемые эмоциональные реакции.

Отбросив ощущение надвигающейся опасности, Себастьян говорит:

— Пошли. Вернём этих сбитых с толку девчонок домой, пока им не напомнили, какой жестокий мир за пределами Ретрита.

Через мгновение Мичем и Докермен следуют за ним. Себастьян отмечает их колебание, но ему кажется, что ошибкой было бы придавать этому слишком большое значение. Он расправляет плечи, обвязываясь канатами самоуверенности, которой у него всегда было в избытке. Он направляется к заброшенному универмагу широкими шагами, и вскоре братья начинают шагать с ним вровень.

5

Мимолётное видение женщины и юной девочки в опасности настолько глубоко задевает Безымянного — хотя они ему незнакомы, — что он задаётся вопросом: не напоминают ли они ему другую женщину и девочку из прошлого, скрытого за стеной амнезии.

Эта улица — зона, где парковка запрещена, но в нынешнем запустении этого района у неё, кажется, нет иного назначения. Не обращая внимания на знаки, Безымянный прижимает внедорожник Mercedes к бордюру, выходит и стоит там, где поток машин расплющил бы его, будь здесь хоть какое-то движение.

Луна высоко, ночь дышит мягко. Годы мусора — измельчённая бумага, пластик бесконечных разновидностей, разорванные тряпки, увядшая растительность, — который прежние ветры набили в некоторые секции ограды, отражают лунный свет по-разному, в зависимости от материала. В этом гобелене длинные пряди дикого злака трепещут, как серебристо-русые волосы, и, возможно, поэтому прочая светлая дрянь, вплетённая в сетчатую матрицу, кажется не столько мусором, сколько органической плотью — бугристой, странной и дрожащей злобной жизнью.

Словно на невидимом поводке, который держит призрачная рука, он переходит улицу к участку забора, свободному от ветрового творчества. Кто-то, вооружённый болторезом, проигнорировал таблички ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

Даже между заданиями его снабжают оружием. В нынешней культуре агенты социального хаоса всегда при деле, и он то и дело пересекается с ними. Костюм сшит так, чтобы скрывать кобуру Omnivore под ведущую руку. Сейчас он носит 9-миллиметровый Sig Sauer P226. Ещё у него есть запасной магазин на десять патронов.

Он считает, что ясновидение, которое привело его сюда, — непреднамеренный побочный эффект технологии, сделавшей его амнестиком и наделившей несколькими полезными способностями. Долгое время его видения случались редко. В последнее время они мучают его всё чаще и чаще — чаще всего это проблески тоталитарного будущего настолько чудовищного, что он боится за страну. Образ женщины и девочки, бегущих, спасая жизнь, кажется не связанным с теми более катастрофическими предвестиями, но он не меньше подчинён тому, куда ведёт его шестое чувство.

Подняв свисающий занавес из рабицы, он на миг — внутренним взглядом — видит сияющую девочку. Она проходила здесь раньше. Он выходит на территорию молла и оглядывает чёрную равнину асфальта, открывшуюся в лунном свете. Вокруг — ни души.

Ожидая, что ему откроется единственно верный ход, он направляется к похожей на крепость громаде за парковкой. Он проходит ярдов десять, когда на него обрушивается видение: крупный, на вид грубый мужчина с выбритой головой, весь в чёрном, сидит в круге холодного белого света, в окружении тьмы, склонившись над книгой. Он поднимает взгляд от страницы и хмурится, поворачивая голову слева направо и снова налево — словно слышит звук и ищет его источник.

— Здесь кто-нибудь есть? — шепчет он хриплым баритоном.

Безымянный чувствует: это не миг ни из прошлого, ни из будущего. Этот громила существует сейчас, где-то рядом, в пределах разлагающегося молла, и каким-то образом подозревает, что за ним наблюдают. Он не может знать, что присутствие, которое он улавливает, — возможно, присутствие ясновидца, ещё не вошедшего в здание. Он откладывает книгу в сторону, и становится видно: на его предплечье вытатуированы три слова на языке, которого Безымянный не знает, — yeled shel HaShem.

— Кто там? — шепчет он уже настойчивее.

С этим вопросом свет бледнеет, и видение тает.

Когда женщина и девочка пришли сюда, они спасались от этого человека? Они теперь у него в плену?

Как это часто бывает, экстрасенсорное предвидение показывает слишком мало, не меньше запутывает, чем проясняет, и способно ввести Безымянного в заблуждение. Поэтому он и считает, что это непредусмотренный побочный эффект того, что с ним сделали, а не дар, который в него намеренно встроили.

Редко он выхватывает пистолет, пока не увидит непосредственную необходимость. Войти в странное место и в неизвестную ситуацию с оружием наготове — почти гарантия, что оно будет применено быстрее, чем могло бы иначе, и порой — с тяжкой ошибкой. Но сейчас он не на плановом задании. Обстоятельства настолько необычны, а крепыш с татуировкой выглядит настолько угрожающе, что Безымянный ощущает смертельную срочность. Подходя к моллу, он не только извлекает Sig Sauer из кобуры, но и досылает патрон в патронник.

6

Мама хочет продолжать двигаться как можно быстрее, всё равно куда именно, — просто бежать и бежать, не думая о том, где окажутся. Но пустое здание — это лабиринт, и, если они собираются пройти его насквозь и выбраться отсюда туда, где Себастьян не догадается их искать, им нужно не терять головы, спасибо большое. Огромные пространства здесь тёмные и сырые, под ногами — мусор, который последние торговцы, должно быть, побросали, спеша убраться до того, как кредиторы разорившегося молла придут выжимать из них неоплаченную аренду. Астерия знает, что такое аренда. До Ретрита маме не раз приходилось срываться с места, потому что платить за жильё было нечем.

— Страшная чёртова крысиная нора, — говорит Мама, но Астерии здесь куда менее страшно, чем во многих местах, куда мама водила её среди бела дня. Здания не страшные. Иногда страшными бывают люди в этих зданиях.

В любом случае с ней и мамой всё будет хорошо, если они быстро разберутся в устройстве этой махины. Должно быть, входов-выходов здесь несколько: не из мелких лавочек, а из больших магазинов, а ещё — где-нибудь в конце променада, вдоль которого тянутся витрины. Им нужно найти тот выход, что дальше всего от места, где они вошли, и раствориться в ночи, пока Себастьян будет терять время, вынужденный заглядывать в каждую пустую лавку, которая не заперта. А выбравшись отсюда, они смогут перелезть через ограду, потому что эти два фута наклонённой наружу рабицы наверху, которые образуют преграду для того, кто с улицы, легко преодолеваются со стороны территории. Тогда они окажутся на другой улице, не на той безлюдной авеню, по которой сюда пришли, — возможно, в более благополучном районе, где больше света и людей, способных им помочь.