Эту стратегию было бы просто осуществить, если бы Астерия не предвидела одну здоровенную, размером с Кинг-Конга, палку в колёсах. А что, если все выходы намертво забаррикадированы листами фанеры, прикрученными снаружи? Ну-ка проглоти — и не подавись. Она рассчитывает на то, что тот, кто перекусил рабицу и снял фанерный щит у входа в универмаг, был не просто любопытным исследователем заброшек. Скорее всего, это бездомный, который здесь поселился, а если так, то почти наверняка где-нибудь ещё он снял ещё один лист фанеры, устроив себе запасной выход — на случай, если понадобится быстро уйти.

Если бездомный здесь и если они столкнутся с ним, это может стать ещё одной палкой в колёсах — смотря какой он. По телевизору и в кино бездомные всегда либо жертвы чужой алчности, либо героические ветераны, которые мучаются ПТСР, либо философы, отказавшиеся от материального успеха и играющие в шахматы в парке. Астерия почти уверена, что, как и среди всех прочих, среди бездомных есть и плохие, и хорошие; есть психи и есть гении, которым просто не повезло; есть наркоманы и есть трезвые защитники униженных и оскорблённых, которые живут в нищете, чтобы документировать присущую системе жестокость. Потому что она оптимистка, она надеется найти запасной выход, так и не познакомившись с тем парнем, который им пользуется. А если всё же столкнётся, тогда пусть это окажется знаменитый писатель инкогнито, который собирает материал для романа.

Она не упоминает бездомного при маме, потому что Иви и так на взводе. Мама не увидит иных вариантов, кроме того, что этот тип — псих, обдолбанный метом, с топором. Тогда она на бегу влетит в беду — может, даже обратно к Себастьяну, потому что, по крайней мере, он не рубит головы и не пьёт кровь. Мама была бы гораздо счастливее, если бы верила в возможность благодати, но она не верит, и Астерия всегда обращается с ней, помня об этом.

Фонарик ведёт их через универмаг и выводит на один из променадов. Она не беспокоится, что сядут батарейки, потому что в сумке-тоут у неё есть запасные. В течение последнего года, предвидя, что из Ретрита рано или поздно придётся бежать, она была хитрой маленькой сорокой-воровкой, тайком таская всё, что могло пригодиться двум девчонкам в бегах. Помимо батареек, в сумке лежат газовая зажигалка, аспирин, маленький флакончик антисептика, рулон марлевого бинта, клейкая лента, маленькие ножницы и несколько книг в мягкой обложке. Для Астерии книги почти так же важны, как еда.

Променад выводит к тому, что когда-то было большим бассейном — футов двадцать в диаметре, — теперь сухим; в центре возвышается металлическая скульптура из бронзовых листьев лотоса, по которым когда-то каскадом стекала вода. Променад тянется дальше, но пересекающиеся коридоры с магазинами уводят и налево, и направо. Когда Себастьян и его зомби выйдут из универмага, они увидят свет фонарика, если только Астерия не прикроет луч одной рукой и не свернёт с главного променада в один из боковых коридоров.

Мама шепчет:

— Что это?

Она показывает за невысокий бортик на что-то в сухом бассейне.

Когда Астерия переводит туда луч, он высвечивает восемь или десять мёртвых ворон — чёрные массы глянцевых перьев, усохшие лапы, оранжевые клювы, раскрытые в беззвучном крике. Очевидно, они залетели в заброшенный молл и не сумели найти ни выхода, ни воды, чтобы выжить.

Хотя Астерия тут же отводит свет от ворон, мама начинает нервничать.

— Выведи меня отсюда. Я на них смотреть не буду. Это не то, что ты думаешь. Это просто чёрные тряпки.

У мамы пунктик насчёт смерти. Она живёт так, будто её не существует.

— Пойдём, милая, — говорит Астерия. — Всё хорошо. Пойдём. Нам нужно скрыться из виду.

Когда она кладёт ладонь маме на спину, направляя её, женщина дрожит так, словно температура в эту мягкую ночь упала градусов на сорок.

7

Футах в пятидесяти-шестидесяти впереди Безымянного три прямоугольных пятна света мягко скользят по печальной, упрямой тьме банкротства, на миг высвечивая несущие колонны, высокие окна верхнего света и рекламные баннеры распродаж, свисающие с потолка и пылающие цветастыми обещаниями невероятных скидок. Отблеск трёх смартфонов, включённых в режиме фонарика, едва-едва позволяет разглядеть ищущие фигуры — достаточно, чтобы убедиться: это мужчины.

Пробираясь по универмагу следом за троицей, Безымянный пользуется бледнейшими отражениями их телефонного света, чтобы не идти в кромешной тьме. Он осторожен: нельзя выдать себя, наступив на мусор. Держа пистолет в правой руке, левой он скользит вдоль ряда прилавков, не теряя ориентации в полумраке. Похоже, из здания не вывезли почти ничего — кроме товара, который когда-то был выставлен на продажу.

Он пересекает перекрёсток проходов, дюйм за дюймом подбираясь к следующему прилавку, когда на сцене его сознания распускается мягкое, пульсирующее свечение фонаря, сопровождаемое змеиным шипением сжатого газа, горящего в фитилях-мешочках. В этом жутком свете мелькает стремительный монтаж образов и звуков: мужчина, лежащий мёртвым на полу, черты сильные и красивое лицо, светлые волосы аккуратно уложены, он напоминает какого-нибудь телеевангелиста — но с пулевым отверстием во лбу; свирепое лицо человека со словами, вытатуированными на руке, глаза — горько-зелёные; лицо другого мужчины — длинное и бледное, глаза цвета выцветшего денима, волосы коротко острижены, на щеках щетина; юная девочка, разрумянившаяся в холодном свете фонаря, взгляд дерзкий, блестящие золотистые волосы разлетаются, а голова резко дёргается в сторону, когда кто-то со всей силы даёт ей пощёчину; женский крик; вспышка у дула — грохот выстрела; кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену.

Когда видение внезапно проходит, Безымянный обнаруживает, что стоит на одном колене, присев, будто крик и выстрелы должны были заставить трёх мужчин впереди резко обернуться к нему в тревоге. Но эти звуки слышал только он — они были частью предчувствия. Он поднимается на ноги, стискивая зубы; грудь сжата, пистолет тяжелеет в руке.

8

На разветвляющемся променаде, вне поля зрения мужчин, если те выйдут из универмага, Астерия торопит мать, лишь ненадолго замедляясь, когда они проходят мимо закрытого книжного магазина — одного из отделений крупной сети. Здесь больше нет книг, но за витринами всё ещё держится волшебство. Астерия давно думала, что лучшее в богатстве — не то чтобы она когда-нибудь разбогатела, — но лучшее в нём то, что ты можешь иметь столько книг, сколько захочешь, не думая о цене.

Она читает запоем. Книги питают её ум, сердце, душу. Истории показывают ей другие способы жить — не так, как живёт мать. Худшее в Ретрите — что там разрешены только те книги, которые Себастьян прочёл и одобрил; те, что он не одобряет, он уничтожает после прочтения. Ему интересна исключительно научная фантастика — жанр, который Астерии нравится, — но даже в пределах этого жанра вкусы у Себастьяна ограничены. Все книги в библиотеке Ретрита — про антиутопии, про научные прорывы, которые приводят к сокрушительным катастрофам, про астероиды, врезающиеся в планету и убивающие почти всю жизнь, про невероятно мощных роботов, восстающих против человечества и уничтожающих миллионы, про вторжения космических пришельцев, которые либо едят людей, либо откладывают в них яйца, либо убивают ради забавы. В большинстве этих историй роботы, пришельцы и паразиты, управляющие разумом, в конце концов побеждают — или, если не побеждают, то лишь потому, что первая книга всего лишь открывает серию, и война против человечества растянется на десять томов. Астерии понадобилось полгода, чтобы понять: Себастьян хочет, чтобы братья и сёстры читали только те истории, которые подтверждают мысль, будто мир — место беспросветного угнетения и ужаса, а единственное убежище от него, единственное место, где есть полная свобода, — Ретрит. Эта цензура, вероятно, и не нужна. Насколько видит Астерия, братья и сёстры вообще не слишком интересуются книгами — во всяком случае, не настолько страстно, чтобы их могли развратить несколько вдохновляющих историй.