— В этом месте для нас ничего нет. Это ловушка.

— Для мыши ловушка — ловушка, — говорит Астерия, — а для мышелова ловушка — оружие.

— «Мышелов»? Ты со своими словами. Тэннер Себастьян не мышь.

Астерия осмеливается оглянуться на парковку позади. Отдалённое свечение уличных фонарей мрачное, но его хватает, чтобы подсветить силуэты трёх мужчин, пролезших через сетку. Она уверена: их с мамой в темноте не видно; Себастьян просто предполагает, что они ушли сюда.

Не желая ещё сильнее тревожить маму известием, что гончие уже на хвосте, она берёт её под руку и мягко говорит:

— Пойдём.

— Возьми фонарик из своей сумки, Астерия.

— Не раньше, чем мы окажемся внутри, где свет не будет видно с улицы. Пойдём, милая.

Вместе они шагнули в полную темноту.

4

В том месте, где Иви и Астерия исчезли за отбойниками на западной стороне шоссе, Тэннер Себастьян замечает на гравийной обочине небольшой кухонный нож. Такой же, как ножи на кухне Ретрита. Иви, должно быть, уронила его, не заметив. То, что она замыслила обороняться — зарезать его! — разогревает его ярость ещё сильнее.

Вместе с Мичемом и Докерменом по бокам Тэннер Себастьян спускается с шоссе по склону, сжимая в правой руке тазер и горя желанием применить его к Иви, если она станет сопротивляться. Ещё вчера он бы сказал, что сопротивляться она не станет — по крайней мере, всерьёз. Себастьян прежде понимал Иви так: чтобы она была довольна и покорна, достаточно убедить её, что от неё ничего не хотят, что от неё не ждут, чтобы она жила по каким-то правилам или думала иначе, чем ей самой нравится. Этот тип ему хорошо знаком. Таких, как она, теперь везде полно. Пока они верят, что твоя ложь — правда, пока не видят, что свобода, которую ты якобы защищаешь, на деле — рабство в маске, они будут жить по любым правилам, которые ты им внушишь, даже не понимая, что повинуются. Бунт Иви застал его врасплох и так взбесил, что он будет снова и снова бить её тазером, смотреть, как она дёргается на земле, как чёртова рыба, — прежде чем умаслит её и убедит, что её побег был следствием печального недоразумения. Он не сомневается, что убедит её: ведь ей по-прежнему нужно во что-то верить, а кроме него и Ретрита у неё ничего нет.

Сейчас в Ретрите живут восемьдесят шесть братьев и сестёр, убеждённых, что только они одни по-настоящему пробудились к истине мира, а истина такова: нет никакой истины, кроме той, что каждый из нас улавливает для себя — он сам или она сама. Себастьян допускал, что кто-то из них может в самом деле проснуться, стряхнуть внушение и дать дёру. Поэтому он тайком установил в каждую из своих машин особый GPS-модуль, чтобы отслеживать её на ноутбуке. Иви никогда не относилась к тем, от кого он ожидал, что они вернут себе свободную волю в миг сатори.

Внизу склона, на разбитой, в выбоинах, городской дороге свет и тень ложатся неровными пятнами; у бордюров валяются пустые пивные банки и бумажный мусор. Себастьян смотрит налево и направо — и сначала никого не видит. Пауза в потоке машин наверху впускает в эту картину тишину, и, снова взглянув налево, он слышит слабый звякающий звон — характерный металлический лязг потревоженной рабицы.

Брайан Докермен, который обычно последним замечает что-нибудь важное, указывает туда, откуда доносится звук.

— Что это?

Ярдах в пятидесяти к северу, там, где тьма и свет перетекают друг в друга, девочка исчезает из виду. Ослабленная створка ограды падает обратно на место.

— Вот мелкая сучка, — говорит Мичем.

Себастьян не станет применять тазер к девочке, рискуя хоть на время запятнать её совершенство синяком или ожогом. Всю жизнь он искал совершенство. Теперь оно почти принадлежит ему.

Он не просто издал распоряжение изменить в Ретрите политику брака — он действовал через более податливых братьев и сестёр (в данном случае в основном через сестёр), так, чтобы те решили, будто идея пришла от них. Почти год ушёл на то, чтобы всё произошло так, чтобы никто не заподозрил: перемены — то, чего хочет он. Он — Наставник Наставников, но устроено это так, что каждый брат и каждая сестра — наставник для остальных, каждый живёт, руководствуясь одним лишь животным чутьём, тем самым являя пример абсолютной свободы; из всех этих свободных духом людей затем возникает высшая групповая интуиция, называемая Коллективной Мудростью, и именно она определяет, как живёт коммуна. Коллективная Мудрость давно даровала Себастьяну роль Наставника Наставников — не для того, чтобы он правил другими, а чтобы он выражал волю Коллективной Мудрости и представлял своих братьев и сестёр в больном мире за пределами Ретрита, избавляя их от необходимости общаться с чужаками, которые не пробудились к истине и могут попытаться их угнетать. Разумеется, это чушь собачья; но тот, кто достаточно долго ни во что не верит, в конце концов поверит во что угодно. Они привыкли считать своего Наставника Наставников бескорыстным, почти мистическим человеком и стремятся дать ему то, чего, как им кажется, он должен хотеть, хотя он никогда ни о чём не просит. Никто, похоже, не возражал против решения сестёр: опустить подходящий возраст невесты с шестнадцати до четырнадцати для братьев и с четырнадцати до двенадцати — для их Наставника Наставников. Себастьян ожидал, что Иви, когда со временем выяснится, что он хочет сделать Астерию своей невестой, будет колебаться, но был уверен, что сумеет мягко увести её от любых возражений. В конце концов, одной из двух его нынешних жён четырнадцать, и Иви даже бровью не повела. Хотя Иви не из тех, кто умеет скрывать мысли, в этот раз она как-то сумела. Она утащила нож, машину, четыреста долларов — и собственную дочь — прямо из-под бдительного глаза Себастьяна.

Теперь он следует за Докерменом через ослабленный участок рабицы на огромную парковку; Мичем идёт следом.

Тёмное, заброшенное, загадочное, это громадное здание похоже уже не на торговый центр, а на нечто иное — на инопланетный храм, где обитает жуткое присутствие из другой галактики, зловещее существо, которое устроило суд над человечеством, добилось обвинительного приговора и готовит наказание. Для такого приземлённого человека, как Тэннер Себастьян, эта мысль столь нелепа, что он останавливается. Это похоже на предчувствие большой опасности, хотя он не верит в чепуху вроде предчувствий — да и вообще ни во что, кроме самого себя.

— Я там, у универмага, кое-что видел, — говорит Билл Мичем.

— Я тоже видел, — говорит Докермен. — Быстрое, бледное — и тут же тьма его проглотила. Это наверняка наши две нежные маленькие крольчихи.

Они собираются идти дальше, но останавливаются и оборачиваются, потому что Наставник Наставников не двигается вместе с ними.

— Тэннер? — говорит Мичем.

Из-за ярости Себастьяна и срочности охоты он прежде не отметил, что именно сказал Мичем, когда девочка проскользнула через ограду, — Вот мелкая сучка, — и теперь, когда эти слова вновь разбухают в памяти, они тревожат его. Братья и сестры не говорят друг о друге с пренебрежением, а дети — такие же братья и сестры, как взрослые. Не то чтобы им запрещено слово вроде сучка; просто они его не употребляют. Ему кажется, что следует одёрнуть Мичема за такую речь. Мужчины стоят и смотрят на него; за их спинами зловеще поднимается чужеродная громада молла, глаза у них блестят лунным светом. Они проделали долгий путь от Ретрита, и вдруг Себастьяну кажется, что за те часы, что они провели в Aviator, пока мчались настигнуть беглянок, в их отношениях с ним произошла едва уловимая перемена — хотя он не может облечь её в слова.

И снова он ощущает предчувствие надвигающегося насилия, но это, должно быть, всего лишь нервное возбуждение, рождённое гневом и тревогой, что Астерия ускользнёт от него. Любое сверхъестественное предупреждение должно иметь источник, а источника нет — точно так же, как нет на свете таких вещей, как бескорыстная любовь и честь, в которые столь многие невежды исповедуют веру. Себастьян не верит даже в животное чутьё, которое братьев и сестёр убедило сделать единственным проводником по жизни. Это всего лишь термин, которым он пользуется, чтобы манипулировать ими и уверять их, будто им дозволено делать всё, что они захотят. Он любит только себя и верит лишь в то, что способен видеть, слышать, трогать, пробовать на вкус, нюхать — и использовать для удовлетворения своих потребностей. А потребностей у него много, и они настойчивы.