Измотанный бессонной ночью — чтением, хождением из угла в угол и мрачными размышлениями о недавних событиях, — он наконец лёг спать в десять утра. «В шесть вечера», — сказал он вслух, и затем заснул меньше чем через минуту после того, как опустил голову на подушку. Проснулся он ровно в шесть. Эта способность — и чувство времени настолько точное, что отпадает нужда в настенных часах и наручных, — были внедрены в него той же передовой технологией, которая стёрла его прошлое.

Проспав весь день, он словно заново настроил свой циркадный ритм. В девять вечера, после ужина, вместо того чтобы вернуться в свой люкс, он вышел в приятную пустынную ночь и дал парковщику на чай, чтобы тот подогнал машину из гаража. Ему казалось, что ему нужно быть где-то, хотя он не знал ни где именно, ни в какое время может понадобиться его присутствие. Более острое чутьё, похоже, — ещё один из тонких, но ценных даров, которыми какая-то странная наука наделила его.

Он колесит далеко и широко по городкам к югу от Финикса, и постепенно нарастает бесформенное, но зловещее ожидание — до тех пор, пока он не начинает ограничивать свои разъезды несколькими кварталами на окраине Чандлера.

У светофора проявляется самый тревожный из его талантов. Этот миг ночи меркнет вокруг него, сменяясь проблеском другого мгновения, которому ещё только предстоит наступить, — где-то неподалёку от его нынешнего места: ясновидческим видением двух людей, которые, похоже, бегут, спасая жизнь, по освещённой фонарями, но всё ещё сумрачной улице; справа от них тянется сетчатый забор. Женщина красива, а девочка рядом с ней — ещё прекраснее. Этот ребёнок лет одиннадцати-двенадцати сияет — словно Безымянный видит не только её телесный облик, но и состояние её души.

Видение отступает. Светофор загорается зелёным, и он ведёт внедорожник Mercedes скорее инстинктом, чем сознательным намерением, с нарастающей срочностью, — пока восемнадцатое декабря опускается в полночь и девятнадцатое декабря начинает свой долгий подъём к рассвету.

3

Высокий сетчатый забор защищает торговый центр, который когда-то был местом притяжения для многих тысяч местных жителей, — разросшийся комплекс магазинов и ресторанов и кинотеатров, теперь тёмный и заброшенный, если не считать крыс и пауков… и, может, призрака, если предположить, что в этом молле кого-то несчастного убили или какая-нибудь ужасно печальная душа покончила с собой. Убийств с каждым годом становится больше, как и самоубийств; бесчисленные торговые центры и куча бизнесов идут ко дну, потому что у руля почти всего стоят люди либо вопиюще злые, либо очень тупые — или же и злые и тупые разом; а хорошие умные люди боятся им противостоять, потому что злые — жестоки, а тупые настолько не соображают, что не видят, куда всё катится; а те, кто одновременно и злые и тупые… ну, они хуже всех. Вот таково, между прочим, обдуманное мнение Астерии, спасибо большое; и хотя она готова допустить, что может ошибаться, никаких доказательств, которые заставили бы её передумать, она пока не видела.

Мама у Астерии не злая и не тупая. Маме просто недостаёт чего-то, чему Астерия пока не нашла нужного слова, точного определения. Она любит маму, правда любит, как всякий полюбил бы потерявшегося котёнка, — хотя очень часто взрослой в этих отношениях приходится быть именно Астерии, если уж взрослым здесь вообще кто-то будет.

Двигаясь быстро, она ведёт маму по пустынной улице, через чередующиеся полосы света и тени: с одной стороны — приподнятая автомагистраль, с другой — тлеющий распадом молл, а Иви задыхается:

— Надо спрятаться, надо спрятаться.

Судя по всему, она думает, что Астерия — до двенадцатилетия которой осталась всего неделя — ещё не поняла, что, когда за тобой охотится такой зверь, как Тэннер Себастьян, без укрытия не выжить.

Территория молла кажется бесконечной, а сетка слишком высока, чтобы взобраться быстро; к тому же верхняя часть наклонена наружу, на улицу, на два фута, образуя преграду, которую так просто не одолеть. В том направлении, куда они бегут, не видно никаких признаков ночной жизни. Да и здесь некоторые фонари перегорели или разбиты вандалами, а впереди освещение ещё хуже — будто эта часть города больна, и все, кто дорожит своим здоровьем, отсюда съехали. Астерия, отчаянно всматриваясь по сторонам на бегу, замечает провисший участок забора и останавливается, чтобы приглядеться. Кто-то перекусил сетку болторезом, и отогнутый кусок висит, как занавеска. Это один из тех поворотов судьбы, которые, будь у неё время и подходящие туфли, она бы отпраздновала счастливым танцем; правда, отпраздновала бы.

Внезапно наверху, на шоссе, смолкает блеяние клаксонов — значит, Себастьян и двое его зомби перебрались через все полосы движения и теперь вот-вот начнут спускаться по длинному склону к этой улице, хотя самих их пока не видно. Астерия никому не желает смерти: быть удалённым из этого мира — ужасно, даже если ты тупой, даже если ты злой, и, может быть, особенно ужасно, если ты злой и после смерти узнаёшь, что всё мерзкое, что ты натворил, имеет значение и там. Желать кому-то смерти не делает твою жизнь длиннее — только злее. И всё же она, наверное, улыбнулась бы, услышав глухой удар — как кого-то сбивает с ног «Питербилт», — а потом крик. Но этот мир не из тех, что сам решает твои проблемы за тебя.

Астерия с мамой стоят там, где берег тени встречается с озером света. Назад пути нет; а если идти дальше, под фонарь, их увидят. Астерия накидывает сумку-тоут на шею и поднимает узкий занавес из сетки. Он тяжёлый, но она сильна — адреналин, сердце колотит о рёбра. Она подталкивает маму:

— Давай, пролезай, быстрее.

Она следует за мамой, даёт сплетённому из проволоки занавесу упасть обратно и снимает сумку-тоут с шеи. Перед ними в лунном свете тянутся акры чёрного асфальта — некогда оживлённая парковка, теперь мёртвая. Когда-то здесь рядами стояли деревья, дававшие тень в пустынном солнце; но, похоже, их продали — они стоили дороже, чем оставшееся громоздкое, многокрылое здание. Сетка, через которую они только что пролезли, не затянута зелёной тканью, как часто бывает на ограждениях стройплощадок. Чем ближе они будут держаться к улице, тем больше шанс, что преследователи их заметят.

Они мчатся в лунном свете к универмагу. Это одна из сетей, которая, должно быть, обанкротилась: название так и осталось на стене высоко над дверями — словно у них не было денег его снять и не было причин беспокоиться о том, что бренд окажется связан с провалом, которым стал этот молл.

Астерия думает постоянно — может, даже слишком много. Она ничего не может с собой поделать. Ей особенно горько от того, как легко люди соглашаются, чтобы что-то разрушалось, хотя вовсе не обязано разрушаться. Раньше она думала: они забыли, как и почему это когда-то так хорошо работало. Теперь ей кажется, что они и в первый-то раз не верили в успех. Многие считают, будто всё, что происходит, — просто случайность, удача или неудача; что рано или поздно всё перевернётся; что мы не делаем мир таким, каким хотим его видеть. Но это же явная чепуха. Мы созданы, чтобы создавать свой мир, спасибо большое, и она намерена создать свой.

Там, где когда-то должны были разъезжаться пневматические раздвижные стеклянные двери, приглашая покупателей, вход в универмаг наглухо закрыт толстыми фанерными щитами, прикрученными к брусьям четыре на четыре. Один щит выкручен и отставлен в сторону — возможно, тем же человеком, который перекусил сетку болторезом.

Мама шепчет:

— Мне это не нравится. Там хоть глаз выколи, и кто-то уже побывал здесь раньше нас.

— Наверное, давно пришёл и ушёл, — говорит Астерия. — А нам надо скрыться из виду, если Себастьян пойдёт сюда и будет нас искать.

— Он не пойдёт. Он не знает, где мы. Мы от него убежали.

— Да, мы убежали аж оттуда, с севера от Лас-Крусеса, — напоминает Астерия, — и всё равно вот он опять здесь.