Снаружи, там, где стоянка примыкает к шоссе, он стоит в холодной, неподвижной лунной тишине и изучает звёзды. Раньше, когда его мучил беспричинный страх, бесконечность наверху — во всём своём великолепии — внушала благоговейное изумление и унимала тревогу.
Но сегодня интуиция не поддаётся усыпляющей силе вселенной, чья тьма усыпана бриллиантами звёзд. Надвигается зло.
Он не ложится до полуночи, читает «Плачь горько, плачь быстро» и пьёт кока-колу, приправленную водкой. Утром он оплачивает в Sleepytime Inn ещё одну ночь. Гуляет по городку — скромному месту со зданиями из охристого кирпича и местного камня, с плоскими крышами и парапетами. В это время года рощицы красных дубов стоят без листьев. Поздно завтракает в закусочной и проводит день за книгой Макдональда «Единственная девушка в игре».
В половине пятого он получает сообщение от Туза Бубен — загадочного человека, который планирует миссии Безымянного и следит, чтобы у него было всё необходимое: от кейсов, набитых наличными, до любого смертоносного оружия, которое может понадобиться. Безымянный никогда не слышал голоса Туза и не знает, мужчина это или женщина. В сообщении говорится, что через семь дней он должен быть в Уичито, штат Канзас, где его введут в курс следующей операции, которую Туз называет «Калейдоскоп». Он будет действовать под именем Шона Торнтона — в роли главного инвестиционного аналитика и советника фонда на миллиард долларов, управляющего частью активов невероятно богатой семьи Чинг, жителей Малайзии. Фонд, судя по всему, настоящий, а вот семья Чинг — вымышленная, лишь тщательно документированная ширма, за которой скрыт истинный владелец этих активов — организация Туза; Туз уже использовал эту сингапурскую приманку, и она срабатывала, потому что перспектива урвать кусок от миллиарда заставляет даже подозрительных людей терять бдительность. Сообщение заканчивается приманкой: ЭТО БУДЕТ ЛЕГКО. МОЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК ТЕБЕ.
Отсюда до Уичито — шесть часов пути. Времени достаточно, чтобы добраться до Уорстеда в техасском высокогорье, увидеть Дженни Деметер, вернуться сюда и быть в Уичито четырнадцатого декабря. Но чем больше он об этом думает, тем больше техасское высокогорье кажется ему такой же сказкой, как толкинское Средиземье, как Дикий лес из «Ветра в ивах» Кеннета Грэма. Дженни и её дети, возможно, хотят мужа и отца так же сильно, как он хочет стать им. Но то, чего хочет он, не так важно, как то, чего хотят от него, — то, что от него требуется. Он чувствует, что его сделали Безымянным за какой-то провал в прошлом вне его памяти, и что эти миссии — покаяние, которое нужно оплатить прежде, чем он сможет — если вообще сможет — снова жить под тем именем, что было записано у него в свидетельстве о рождении.
Вместо того чтобы отправиться в Уорстед, и ещё до того, как он перейдёт шоссе поужинать пораньше в ресторане «Tex-Mex», он заходит в офис мотеля и платит наличными ещё за шесть ночей. Холли, присматривая за микроволновкой, где уже лопается попкорн, говорит:
— Наш милый городок подкрадывается к вам и очаровывает вашу душу, правда, мистер де Винтер?
Он отвечает, что это так, и она говорит, что ему следует переехать сюда, а всему остальному миру — сходить с ума сколько угодно. Кейли развешивает на ёлке новые украшения: ангелы-псы с крыльями и нимбами. Ллойд, водрузив свой стетсон на бронзовый бюст Джима Боуи в натуральную величину, стоящий на одном конце стойки, — он, возможно, лет на десять старше жены и высушен панхэндловскими ветрами, — принимает наличные так, словно в этих местах это ещё не стало редкостью. Выписывая квитанцию, которая Безымянному не нужна, он говорит:
— Мы вам благодарны за выбор, сынок.
В благодарности слышится искренность, не просто механическая любезность, которой современная торговля смазывает каждую сделку; и слово «сынок» звучит естественно — словно Ллойд действительно живёт с убеждением, что каждый вокруг тебе сосед.
Возможно, неожиданная и растущая привязанность Безымянного к этому месту объясняется тем, что простая, домашняя природа этих людей хотя бы немного разъедает одиночество, в котором он так долго был словно запечатан в гробу. И, возможно, тревога его не связана с реальной угрозой их будущему, а возникает потому, что скоро ему придётся уехать и вернуться к опасной работе, которая в последнее время кажется ему менее осмысленной, чем прежде.
Его внимание отрывается от бюста Джима Боуи — знаменитого солдата, который уже почти двести лет в могиле. Он берёт протянутую квитанцию и смотрит на Ллойда Хармони — и видит, что его прежде морщинистое, но красивое лицо превратилось в изуродованный кошмар. Левую скулу разнесло сильнейшим ударом. Левый глаз распух, наполовину закрыт и залит толстой коркой крови, он ослеп. Нос размозжён, губы разорваны, выбиты зубы: это убитый человек, прошедший через мучения.
Когда знакомое лицо проступает из мёртвой маски и видение обрывается, бумажная квитанция трещит: Безымянный рефлекторно сминает её в кулаке.
— Что-то не так? — спрашивает Ллойд Хармони.
Безымянный бросает взгляд на Холли, которая достаёт из микроволновки горячий пакет попкорна, на Кейли, украшающую ёлку святыми псами, на Ллойда — живого и невредимого.
— Нет. Ничего. Всё нормально. Надо было сразу сказать, что квитанция мне не нужна. Я тут не по делу. Ничего из этого не списывается с налогов.
Он бросает смятую бумажку на стойку.
Дрожь в его голосе выдаёт спокойствие, которое он пытается удержать. Прежде чем Ллойд успевает что-то сказать, Безымянный возвращает «Единственную девушку в игре» на полку обмена и выбирает другой роман Макдональда — «Мыс страха».
Увидев выбранную книжку, Кейли говорит:
— Эта была для меня почти слишком страшной, но в ней есть важный урок.
— Какой урок? — спрашивает Безымянный.
— В человеческом сердце есть ужасная тьма, — говорит девочка, — и хорошим людям нужно иметь мужество встать против неё, иначе нигде не останется безопасного места.
— Не в каждом человеческом сердце, — говорит он.
С величайшей серьёзностью она отвечает:
— Может, в большем количестве, чем нам хотелось бы думать.
Прямая, не по-детски твёрдая пристальность её взгляда кажется взглядом старой души в молодом теле. Безымянный чувствует: её не утешат ложные заверения, будто добро в конце концов непременно победит.
Он встречал такое зло в миссиях, которые планирует для него Туз, что, возможно, стал меньше уверен в конечной судьбе человечества, чем был раньше. Он меняет тему:
— Эти собачьи игрушки милые.
Она смотрит на ту, что у неё в руке.
— Собаки — лучшие. Они так легко любят, они не знают зла, они никогда не врут. Они бы умерли за тебя.
— Я не видел здесь собак.
Развешивая украшение с особой осторожностью, чтобы оно свободно покачивалось, как пёс-ангел в полёте, она говорит:
— У нашего Сэнди рак был такой сильный, что в прошлом месяце пришлось попросить ветеринара усыпить его. Это было труднее всего на свете, но нас призывают к милосердию. Я держала его и смотрела ему в глаза, когда он уходил. Я надеюсь, он понял. Надеюсь, он не думал, что я жестока.
— Я уверен, не думал, — говорит Безымянный, потому что в этой девочке есть что-то, из-за чего ему хочется относиться к ней как к собственному ребёнку. — Я уверен, ты была с ним очень нежной.
Она смотрит на него остро, но голос её остаётся мягким, почти завораживающим.
— Нежность — это ложное милосердие. Это легко: чувство без разума. Милосердие требует силы, мужества, любви. Люди с нежным сердцем никогда не будут рядом, когда тьма станет самой тёмной.
Он поражён тем, как говорит такая юная девочка.
— Ты где-то это прочла?
— В книге, — признаёт она. — Но я знала, что это правда, так же точно, как знала бы, что меня ужалила пчела.
Кейли — девочка очень умная и не по возрасту мудрая. Но бывают моменты, когда мир кажется Безымянному глубоко странным: будто вот-вот сорвут завесу и обнажат более глубокую реальность; когда кто-то оказывается куда большим, чем выглядел сначала, словно он разговаривает с аватаром, в котором живёт потустороннее присутствие.
