Видение тает, и I-40 будущего отступает от настоящего, оставляя Безымянного потрясённым. Его ясновидение — возможно, непредусмотренный побочный эффект науки, превратившей его в амнезика с некоторыми странными способностями, — раньше тревожило его лишь время от времени; но в последнее время его всё чаще бьют наотмашь вспышки Америки, оказавшейся в когтях тоталитарной силы.
Он минуту-другую сидит, глядя сквозь лобовое стекло на поток машин под небом, которое снова стало голубым. Если он предвидит убийство — а такое бывало, — у него есть шанс предотвратить преступление. Но надвигающийся политический ужас кажется настолько огромным, что даже при поддержке загадочной и изобретательной организации он наверняка будет бессилен его остановить. Страх не отпускает, но он преодолевает оцепенение, снимает машину с ручника, включает «драйв» и возвращается на магистраль.
Лишь спустя часы, уже приближаясь к западной границе штата, он вдруг понимает, что собирается ехать в Уорстед, штат Техас, к женщине по имени Дженни Деметер — вдове. На одном из прежних заданий он устроил смерть растлителя детей и серийного убийцы Рассела Соакса, который намеревался убить Дженни и её сына, чтобы добраться до её маленькой дочери.
Он часто думал о ней. Храбрость, ум и достоинство Дженни кажутся ему не просто достойными восхищения — они глубоко его притягивают. В последнее время она преследует его: всё чаще скользит по коридорам его сознания. Он подозревает, что тянется к ней не только из-за её качеств; она напоминает ему кого-то ещё, кого-то из забытой жизни, по кому он тоскует.
Поняв, с каким бессознательным намерением он отправился в Штат Одинокой Звезды, он начинает сомневаться. Он не знает, что мог бы сказать Дженни Деметер, что мог бы ей предложить, как она и её дети вписались бы в эту странную жизнь, которую он ведёт.
На ночь он останавливается в небольшом городке в техасском Панхэндле, в семейном мотеле Sleepytime Inn, где благоустройство скромное, но ухоженное. В прохладном, лёгком ветру американский флаг гордо расправлен во всю ширь. Ещё до сумерек мужчина под пятьдесят готовится спустить его и сложить на ночь как положено. На нём ковбойские сапоги, джинсы, фланелевая рубашка и стетсон.
Перед офисом — крытая веранда, украшенная двумя подвесными корзинами с пуансеттиями. Пара кресел-качалок — и всё это больше похоже не на бизнес, а на вход в дом.
Входная дверь украшена сосновым венком с красной лентой и маленькими серебряными шариками. В углу приёмной стоит рождественская ёлка, припорошенная искусственным снегом и увитая крохотными белыми огоньками. На книжном шкафу, где, может быть, полсотни бумажных романов, висит табличка: «БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ОБМЕНА».
За стойкой регистрации — женщина лет сорока с лишним, безупречная во всём: гладкая кожа, голубые глаза, такие же весёлые, какими и должны быть в этот сезон, и улыбка, от которой Безымянному хочется улыбнуться в ответ — несмотря на мрачное настроение, с которым он приехал.
Она говорит, что её зовут Холли Хармони; этот мотель они держат вместе с мужем, Ллойдом.
— Вон тот подозрительный экземпляр у флага.
— На подозрительного он не похож, — говорит Безымянный. — С той минуты, как я его увидел, я почувствовал то, что вы бы назвали «по-техасски спокойно».
— О, он — настоящий Старый Техас, это уж точно. Если ему не позволят похоронить его в этом его стетсоне, он просто откажется умирать.
В пространстве за стойкой девочка лет четырнадцати-пятнадцати сидит за одним из двух письменных столов, окружённая книгами, очевидно, учится. Поднимает взгляд, застенчиво улыбается и возвращается к домашнему заданию. Она — утончённая версия своей матери, уже настолько красивая, что трудно представить, насколько ещё ярче станет через пару лет.
Показав водительские права и подписав регистрационную форму, Безымянный платит наличными за ночь вперёд.
— Не возражаете, если я возьму книгу? — спрашивает он, указывая на полку для обмена.
— Для того они и стоят, — говорит Холли Хармони. — Мы втроём — я, Ллойд и Кейли — прочитали их все. Прежде чем поставить роман на эту полку, по меньшей мере двое из нас должны согласиться, что книга попадает точно в цель.
Он выбирает нечитанную книгу автора, которому доверяет: «Плачь горько, плачь быстро» Джона Д. Макдональда.
Его номер прост, чист и насквозь юго-западный: светлый клёновый пол; большой ковёр навахо с мистическим узором; покрывало из бахромчатых шерстяных одеял Pendleton мягких бежево-красно-синих тонов; кожаное кресло с пуфиком; керамика пуэбло; картины с пурпурным шалфеем. Декоративно расписанный колониальный трастеро с распахнутыми дверцами держит телевизор, который ему неинтересен.
Жить здесь удобно и приятно глазу; это скорее гостевая спальня с отдельной ванной в частном доме, чем мотельный номер. И всё же его накрывает новая тревожность — хотя причину он назвать не может.
Пока он принимает душ перед ужином, шум воды кажется рёвом злой толпы. Горячая вода не расслабляет затёкшие после дороги мышцы, как обычно. Когда он распахивает запотевшую стеклянную дверцу, чтобы взять полотенце, его вдруг охватывает ожидание насилия — но в ванной никого нет.
Он переходит шоссе от мотеля к ресторанчику «Tex-Mex», где край крыши очерчен красно-зелёными рождественскими огоньками. Внутри пахнет обжаренным перцем, жареным луком и томлёной свининой. Гитарист, которого поддерживает синтезатор, знает кантри от Лестера Флэтта и Эрла Скраггса и их Foggy Mountain Boys до Гарта Брукса. Еда отличная, довольные посетители разогреваются пивом. Однако тревожность, накатившая в мотеле, не отступает; более того — она превращается в лёгкую, но настойчивую тревогу.
Официантка — своя девчонка в любом понимании. Её зовут Элдора. Ей, наверное, лет пятьдесят; пышная, с копной волос, заколотых завитками, и глазами цвета бренди, который греется в пламени свечи. Она зовёт каждого «милый» и, хотя болтает с гостями много, приносит каждое блюдо горячим, а каждое пиво — по-прежнему ледяным. Работает здесь, видно, давно: с большинством посетителей она общается так, будто они — часть её большой семьи.
— Двадцать два года, — говорит она Безымянному, когда он спрашивает, — с тех пор, как мне было тридцать и я сказала первому муженьку-изменщику: либо он сам находит себе новое жильё, либо я обеспечу ему однокомнатную квартиру на глубине шести футов.
Безымянный улыбается и качает головой.
— Некоторые мужчины не понимают, как им повезло.
— Милый, Господь даёт бальзам на раны. Мой второй мужик — пять футов семь дюймов ростом, сто тридцать фунтов весом, — и в три раза больший мужчина по сравнению с тем, кем мог бы быть первый.
— У вас тут всегда такая весёлая публика?
— Хорошая еда, выпивка, самая любимая музыка Господа, да ни одного наглого умника-студентика, который учит жить, — и с чего бы тут не быть счастливым?
— Они шумноваты. Проблем не устраивают?
— О, иногда бывает серьёзно. Танцпола у нас нет, да и лицензии на танцы тоже, но в некоторые вечера то одна парочка, то другая найдёт себе местечко — и давай отплясывать техасский ту-степ с самым возмутительным неуважением к закону. Только, милый, не говори, что ты какой-нибудь чиновничек, вынюхивающий нарушения.
— Похоже, я так и звучал. Просто там, откуда я… столько людей в таком приподнятом настроении — это может быть опасно.
— Так это потому, что ты не из Техаса, лапочка. Из какого же сердитого места ты будешь?
Он не знает наверняка, но говорит то, что подозревает о своей жизни до амнезии:
— Калифорния.
— Ну вот. Кинозвёзды да техно-волшебники, эго больше, чем они сами, да всё несчастные — от славы, денег и собственной пустоты.
Он оставляет ей чаевые в триста долларов и, выходя, бросает ещё сотню в банку музыканту.
Большие чаевые — его единственная роскошь. Он делает это не ради услуг и не из благодарности. Кто-то однажды сказал ему — кто-то, стёртый из памяти, — что многие живут тяжело, одиноко и без признания, и что неожиданно щедрые чаевые заставляют людей почувствовать себя особенными и помогают держаться за веру в существование доброты и смысла в мире, который год за годом кажется всё более варварским и бессмысленным. Он не помнит человека, который поощрял его щедрость, но, судя по всему, тот значил для него так много, что он слышит эти слова внутренним слухом и ощущает почти священную обязанность следовать совету.
