Она говорит:

— Люди с нежным сердцем любят всех, кого никогда не встречали, потому что это ничего им не стоит. Это такая слабая любовь, что это и не любовь вовсе. Они мостят дорогу злу. Но ты это уже знаешь.

— Знаю? — спрашивает он.

— Ты знаешь.

— И откуда ты знаешь, что я знаю?

— По тому, какой ты, — говорит она и выбирает для ёлки ещё одно украшение. — Тебе понравится книга мистера Макдональда, но она тебя напугает. Если ты ещё способен пугаться.

Он смотрит на «Мыс страха» у себя в руке.

— Способен, — уверяет он. — Каждый день.

Вдруг ему становится страшно поднять на неё глаза: он боится, что, как и с её отцом, увидит её лицо — окровавленное, изуродованное.

Он отворачивается и выходит из офиса мотеля — в холод и темноту раннего вечера.

2

Следующие шесть дней он ходит по городку, читает романы, с ограниченным успехом пытается унять тревогу и каждый вечер ужинает в одном и том же ресторане. Однажды Элдоры, официантки, нет на смене, но в остальные пять вечеров она обслуживает его — включая последнюю ночь, которую он проведёт в Панхэндле.

После нескольких часов ходьбы в тот день он приходит в ресторан с карманным изданием романа «Последний, кто остался». В качестве закладки он использует распечатку трикселиона, полученную в городской библиотеке в тот же день, обрезанную по размеру. Он раскрасил её карандашами, которые одолжил у библиотекаря.

Элдора встречает его с той же теплотой, что и всех остальных. Обычно, когда он оставляет чаевые в десять раз больше суммы счёта, официант хочет понять, чего он ждёт взамен за такую щедрость, или он сказочно богат, или он не вполне трезв, или искупает что-то. Но Элдора никогда не упоминает его чаевые — словно здесь считается дурным тоном замечать чьи-то странности.

Во всём остальном у неё есть мнение, и она не стесняется его высказывать. Ей нравится говорить о романах Джона Д. Макдональда — она утверждает, что он был одним из последних писателей, которые говорили правду о жизни и о том, какие люди на самом деле, что им на самом деле нужно, — до того как все эти университетские профессора творческого письма, «которые никогда не работали по-настоящему и никого не знали, кто работал», превратили несколько последних поколений авторов в «жуликов и брехунов, почти таких же, как политики».

— Я читал и некоторых хороших новых авторов, — уверяет он.

— Ну, милый, ты моложе меня. У меня не так уж много времени осталось, чтобы тратить его, продираясь через книжное болото в поисках редких книг, не набитых грязью. Я держусь за старое.

Когда она приносит Безымянному первое пиво, он дочитывает последнюю страницу главы, а закладка лежит на столе.

Ставя на подставку ледяную бутылку Corona, Элдора кивает на бумажку:

— А это что такое?

— Это называется трикселион. Иногда вместо трёх рук изображают три ноги. Это символ.

— Символ чего?

— В разные времена и в разных местах — разного, смотря где. А тебе что он говорит? Как думаешь, что он означает?

Она вертит картинку, будто так её можно разглядеть лучше, хотя под любым углом она выглядит одинаково. Нахмурившись, Элдора говорит:

— Я уже где-то это видела раньше. Точь-в-точь такое.

— Где?

— Точно не припомню. Давно это было, и называлось оно не так, как ты сказал.

— А как называлось?

— И этого тоже не помню, но вспомню. Память у меня — как медвежий капкан. Немного заржавел в последние годы, но уж если ухватит — не отпустит.

Она постукивает по закладке.

— Так что, по-твоему, это означает?

— Из-за чёрного, красного и белого — и из-за сжатых кулаков — я думаю, это про революцию. Про кровь на улицах.

— И кто-то прямо сейчас делает из этого флаг?

— Я их видел, — говорит он, но не уточняет: в видении.

Она качает головой.

— Дураков-невежд никогда не переведётся.

Из нагрудного кармана он достаёт карточку мотеля Sleepytime Inn, на обороте которой написал номер телефона. На каждой миссии у него другой смартфон, и в каждый период простоя — тоже другой. По этому номеру Элдора сможет оставить голосовое сообщение, которое превратится в текст и будет переслано на тот телефон, который он будет носить при себе в тот момент.

— Утром я уезжаю. Но, пожалуйста, позвони мне, когда вспомнишь, где ты видела этот трикселион и как он назывался.

Подключив синтезатор и настроив гитару, музыкант — которому Безымянный каждую ночь оставляет сто долларов — начинает первый сет с песни, про которую он знает: его любимому посетителю она близка, — «Fields of Gold». Впрочем, звучит она скорее по-кельтски, чем как кантри, и на самом деле это песня Стинга.

Позже, хотя в заведении битком и Элдора занята, она встречает Безымянного у входной двери, когда он уже собирается уходить.

— Береги себя, милый.

— И ты тоже, Элдора.

— Если когда-нибудь понадобится место, где можно раствориться, наш городок скажет, что ты здесь родился — под любым именем.

Он улыбается:

— Ты, значит, за весь город говоришь?

— Да тут никто не посмеет сказать, что нет.

— Я запомню.

Когда он открывает дверь, она окликает:

— Просто любопытно. С каких пор ты Максим де Винтер?

Он отвечает без колебаний:

— С того дня, как выехал сюда из Литл-Рока.

— А до того?

— Оливер Барретт.

— Звучит знакомо.

— Разберёшься. Прощай, Элдора.

— До следующего раза, милый.

Ужин был восхитительным. Второе пиво оказалось таким же вкусным, как первое, что бывает редко. Воздух не такой холодный, как прошлой ночью, и каждая звезда сияет так, будто это рождественская звезда. В нём разгорается надежда — ярче, чем в последнее время. Переходя шоссе к мотелю, он ждёт спокойной ночи, а не преддверия ада, которое приближается.

3

В своём мотельном номере Безымянный решает ограничиться пятьюдесятью страницами «Последний, кто остался» и всего одним стаканом «кока-колы» с водкой. Возможно, из-за долгой прогулки, которую он совершил днём в солнечную погоду, он допивает и дочитывает тридцать две страницы, после чего засыпает в кресле, не раздеваясь.

Он никогда не видит снов — или, если видит, ничего не помнит о тех историях, которые его разум рассказывал ему во сне. На тумбочке электронные часы светятся цифрами 2:26, когда он рывком выныривает из сна и вскакивает с кожаного кресла, произнося: «Элис, Элис, Элис», — жалким, охрипшим от муки голосом.

Если до амнезии он и знал кого-то по имени Элис, он этого не помнит. И всё же взгляд у него затуманен, а лицо мокро от слёз, и это говорит о том, что она существует — или существовала — и что где бы она ни была сейчас, она для него бесценна.

Он вытирает слёзы и поворачивается вокруг своей оси, на мгновение не понимая, где находится. Ковёр навахо, покрывало из одеял Pendleton, картины с пурпурным шалфеем и упавшая книжка в мягкой обложке возвращают ему ощущение места, времени и цели.

У раковины в ванной он снова и снова брызгает холодной водой себе в лицо, смывая солёные слёзы и проясняя мысли.

Вытершись, он смотрит на своё отражение в зеркале. Не в первый раз ему кажется, что когда-то он выглядел иначе, — не то чтобы операция радикально изменила внешность, но было внесено достаточно тонких изменений, чтобы его нелегко могли узнать те, кто знал его в прежней жизни. Впервые из этого подозрения вырастает другое: возможно, в какой-то степени он был публичной фигурой — узнаваемой для большего числа людей, чем только друзья и семья.

Вдруг зеркало мутнеет, разбивается. Яркие осколки сползают в раковину, сыплются на пол.

Там, где тьма давила на маленькое высокое окно, теперь дневной свет заявляет, что часы времени прошли в одно мгновение.

В спальне солнце в обоих окнах освещает яростную работу вандалов. Шторы сорваны с карнизов и брошены на пол. Телевизор выдернули из декоративно расписанного трастеро; он лежит на ковре в спутанном клубке проводов. Керамика пуэбло разбита, картины изрезаны.