Мёртвая жена перед ним, погибель Эдема у неё в руках, а теперь ещё и горбатый акромегалик за спиной, выкрикивающий: «Накорми меня», — внезапно превращают Генри Сайфанкла в того шестилетнего мальчика, которым он когда-то был: мальчика, уверенного, что по ночам в чулане его спальни прячется чудовище; мальчика, который не смел заглянуть под кровать, где громадное, неземное насекомое уже занесло клешни, чтобы впиться ими ему в лицо. Маленький Генри был убеждён, что существуют ведьмы — добрые и злые, ангелы и демоны; он знал: мир богат чудом и тайной, — пока родители, няня и наставники, с самыми лучшими намерениями, не вылепили из него благоразумного мальчика, верящего лишь в то, что он видит, и в своё право придумать кодекс, по которому ему будет удобно жить. И всё же тот шестилетний продолжает жить в взрослом мужчине, прячась в психологической версии давнишнего чулана. Теперь невинный мальчик распахивает дверь — и учёный доктор понимает, что всё, что он делал, каким-то образом известно. Он всегда был богом собственного мира, улыбающимся Буддой, непостижимым для низших существ. Быть известным — значит стать таким же обыкновенным, как они; быть известным — значит ужаснуться. Его заставят заплатить за то, что он сам определяет как акты милосердия. Назови это кармой, искуплением, судом. Какое слово ни подбери для этой минуты, ему не вырваться от последствий — и эта истина рушит его, рушит окончательно.

Теперь он видит: это не Арканзас. Деревья черны не только потому, что отсутствие света крадёт у них краски; они будут чёрными и днём, если солнце когда-нибудь взойдёт. Ветки странно выкручены. Это не обычная ночь. Тьма ощутима, и кажется, будто ледяными струями льётся сквозь него, а луна наблюдает, как немигающий глаз какого-то Циклопа, которому известны все его тайны. У него вырывается уродливый вопль ужаса, и он лезет через сорняки, мчится мимо Саффрон, ищет шоссе, хотя знает: куда бы он ни пошёл — на север или на юг, — он всё равно придёт в одно и то же место.

15

Безымянного пробирает озноб от пронзительного крика и маниакальных жестов доктора, когда великий гуманист выламывается из бурьяна на дорогу и шатается, будто его швыряют туда-сюда могучие, но невидимые силы. Это не просто крик ужаса — это крик бездонного отчаяния и безумия. Нарциссический маньяк величия, Генри Сайфанкл никогда не стоял на скале здравомыслия; но его внезапный обвал ошеломляет. Кажется, его швырнули на юг по одинокому чёрному полотну шоссе; одежда хлопает на нём, словно он уменьшается внутри неё. Почти вплотную за ним следует Джош в гриме акромегалика — либо слишком вжился в роль, либо не понимает, что цель уже сломлена в самой сердцевине, так, или по крайней мере настолько, чего они не ожидали, хотя, возможно, Туз Бубен ожидал.

Из-за поворота с севера выныривает машина, и в её фарах и Генри, и преследователь спотыкаются и замирают.

Шериф Дюбуа покружил по округе, дав Лекси Симмонс время добраться до его дома и войти с помощью ключа, который он оставляет для неё под садовым камнем. Участок у него на четыре акра, и она подходит через лес за домом, чтобы её никто не увидел. Он представляет её голой, устроившейся на краю кровати — как он требует, — с опущенными глазами, застенчивой, несмотря на всё, что она с ним делала. Он уверен, что застенчивость — оттого, что она дочь проповедника, и это придаёт их связи особую пикантность.

Жаждущий действия, он разгоняется в поворот — и, выскочив на прямой участок, сталкивается с тем, чего прежде не бывало. По чёрному асфальту бегут двое: один преследует другого. Когда они, шатаясь, останавливаются, тот, что дальше, вовсе не выглядит человеком.

Дюбуа тормозит, резко выворачивает руль вправо — и со скольжением останавливается, частично перекрыв обе полосы. Он включает проблесковую балку на крыше и хватает двенадцатый калибр, закреплённый в зажимах между передними сиденьями стволом вверх. Ружьё у него заряжено всегда.

Распахнув дверь, он выбирается из Dodge Charger — и видит, что ближняя фигура, надо же, Генри Сайфанкл. Доктор выглядит диким, ошеломлённым — как человек, который только что выпал из самолёта без парашюта и ещё не понял, что он всё-таки жив.

Позади него — уродливое существо в длинном сером пальто. Капюшон откинут, и видно чудовищно деформированную голову, вдвое больше положенного, и лицо из кошмара.

При всей своей вере таблоидам и убеждённости, что у мира есть тайная история, при том что он нутром знает: Где-то Там Есть Нечто, — на мгновение шериф парализован неверием. Хоть подвал у него дома — оружейная, и он готов к террористам любым, и земным, и внеземным, — он не может сразу переключить мозги с прелестей Лекси Симмонс на внезапную необходимость защищаться от нападающего пришельца.

Мгновение оба стоят неподвижно — Сайфанкл и монстр, — омываемые попеременно красным и синим светом патрульной машины. Затем доктор Сайфанкл кричит:

— Он пожиратель душ, пожиратель душ, — и бежит к шерифу.

Безымянный подозревает, что его редкая ясновидческая способность — не запланированный эффект той странной науки, которая стёрла его прошлое и дала ему другие дары. Эти видения часто настолько обрывочны, что пользы от них почти нет; и он нередко не понимает, увидел ли он событие будущего или прошлого. Если бы ясновидение было сконструировано намеренно, видения, казалось бы, были бы цельными и полностью подробными.

И всё же, заранее увидев шерифа Дюбуа — вооружённого и мрачно решительного, — он действует быстро, защищая агента в гриме акромегалика. Он почти кричит Дюбуа, чтобы тот не стрелял, но интуитивно понимает: крик, наоборот, может спровоцировать выстрел. Он бросается к разгорающемуся столкновению, когда Генри Сайфанкл кричит:

— Он пожиратель душ, пожиратель душ!

Ламонт Дюбуа не верит в существование душ. Поэтому пожиратель душ в обычных обстоятельствах показался бы ему нелепостью. Однако в этой исключительной ситуации десятилетия погружения в тайный мир, который рисуют таблоиды, подготовили его к мысли, что доктор Генри Сайфанкл бежит от существа, рождённого на другой планете. Тогда души — вероятно, просто синоним мозгов: пожиратель мозгов, а это в кино пришельцы делают нередко.

Если бы шериф был человеком с волоском на спуске, он всадил бы в монстра две двенадцатикалиберные пули. Но он преуспел в этом коррумпированном и опасном округе именно потому, что никогда не спускает курок сгоряча. Он — человек деревенской смётки и лесной хватки, умеющий с шести сторон оценить ситуацию за три секунды и действовать с холодным расчётом там, где менее искушённого стража порядка в кризис мог бы повести страх или иная эмоция. А тут надо учесть вот что: убийственные инопланетяне порой подсаживают человеку яйца, и позднее их злобное, хищное потомство прорывается наружу из груди; а ещё бывают оборотни, которые при желании способны сойти за твою собственную мать. Для невежественного законника, не посвящённого в правду об инопланетном присутствии на Земле, целью здесь был бы монстр — тем более что он замер, увидев двенадцатый калибр.

Для любого, кто знаком с уловками и стратегией таких тварей, тот факт, что Сайфанкл — явно в ужасе и в поисках спасения — бежит к шерифу, подозрителен, даже тревожен. Дюбуа кричит ему, требует остановиться, повторяет приказ, но врач всё равно бежит — лицо страшно перекошено, как могло бы быть перекошено лицо человека, которым управляет пришелец и у которого в груди вылупляется яйцо. Защищаясь, шериф стреляет пулей из дробовика. Отдача сильно бьёт его, но он стоит на месте. Грудь доктора схлопывается внутрь, его подбрасывает над землёй, а второй выстрел срезает часть головы, когда он падает.

Дюбуа будто спятил: он разворачивает ружьё на Человека-слона. Безымянный врывается в ситуацию быстро, «Глок» в двухручном хвате. Дробовик гремит в третий раз — Джош удирает, не задетый. Дюбуа, вероятно, начинал с одним патроном в патроннике и тремя в трубчатом магазине. Значит, остался один. И одной такой «толстушки» достаточно. Шериф разворачивается. Может, он выстрелит в Безымянного, а может, и нет, — но Безымянный, сближаясь, выпускает три быстрых выстрела — попадает, попадает, — и шериф, пошатнувшись назад, на подломившихся коленях, отправляет последний заряд в небо.